— Учились ли вы фотографии или журналистике, как именно в нее пришли?
— У меня был фотокружок, так называемый, в начальной школе около трех лет. Разумеется, тогда цифры вообще еще не было нигде, только черно белая фотография, потом я это все забросил и вспомнил только после окончания школы, когда поехал на Алтай и взял с собой фотоаппарат пленочный. С тех пор стал как-то потихоньку что-то снимать.
 Когда я поступил в НЭТИ на факультет энергетики, у нас была газета «Энергия», стал что-то для них снимать, понял, что на факультете энергетики мне совсем не интересно. А в НЭТИ, как ни странно, в те годы был второй или третий набор на факультете радиотехники они сделали кафедру кинооператорства, причем на кафедре оптических информационных технологий. То есть максимально, казалось, несовместимым. Тем не менее, вот — преподавательский состав, несколько человек. В основном такие седые режиссеры, которые лично Тарковского еще помнили. У нас была буквально одна группа, 10 человек на каждый курс и я в какой-то момент туда перевелся. Мы ходили смотрели какие-то фильмы, нам показывали что-то, но снимать кино я в принципе не собирался, плюс специальность была платной, и все вместе привело к тому что я отчислился и перестал учиться.
 В период после университета я съездил на семинар к Сергею Максимишину, это была не новостная фотография, скорее истории про людей. Мне понравилось все, что он тогда показывал и говорил и тогда я понял, что мне интересно.
— Занимались ли вы съемкой в студенческие годы?
— Да, конечно, но достаточно мало. Какие-то разовые съемки, допустим, какое-то издательство попросило снять для них железную дорогу, сделать иллюстрации. Это не была журналистика, это была просто фотография для прикладных целей.
— Если тогда вы даже не задумывались о журналистике, что привело в «Коммерсантъ»?
— Слышал, что у них уволился фотограф и они ищут человека. Я, в принципе, что-то слышал про газету «Коммерсантъ» и, что там тогда еще работал Эдди Опп. То есть, газета «Коммерсант» была создана, по большому счету, в начале 90-х, как какая-то новая пресса. А фотослужбу в газете «Коммерсант» развивал и основал Эдди Опп. Это американский фотограф, который приехал в Россию, когда случились развалы СССР, снимал там все эти события, а потом внезапно остался и стал руководителем фотослужбы этой газеты и проработал там с начала 90-х до, наверное, до 2010-го года. Так я просто узнал, что им требуется фотограф, пришел, показал фотографии, они мне сказали: «Завтра сможешь выйти?», я сказал: «Да», и все. Как мне потом рассказывал шеф-редактор: «Я до того как ты пришел посмотрел человек 10 и это все были какие-то упыри, которые ни говорить, ни снимать.
— Какой была работа в «Коммерсанте»?
—       «Коммерсант», чем был хорош для фотографа, который хочет работать фотокорреспондентом, это тем, что там нет связки круга, грубо говоря, «сними мне того-то» или «сними мне вот этого». Там фотограф самостоятельная единица, он сам может придумывать, что он может снять, он, конечно, должен понимать тип газеты, и что ей нужно. Но «Коммерсантъ», особенно тогда, он отличался своим стилем, в том числе фотографиями, там не ставили портретные фотографии, там любили что-нибудь живое, эмоциональное. Это давало свободу съемки и интерес, то есть даже на встрече совета депутатов или с мэром, с губернатором, даже здесь, ты все равно пытаешься сделать что-то интересное, а не просто снять портретик. И плюс фотограф в «Коммерсанте», он еще был фоторедактором, то есть он сам должен был следить за наполнением фотографии, следить за тем, о чем пишут журналисты, что может потребоваться к следующим номерам или к текущим номерам, тебе не говорили, что делать, а просто говорили:«иди работай», так, ты должен был сам понимать, все, что происходит, это было хорошее самообучение.
Я помню, я пришел в первый день работать. В Новокузнецке какой-то военный пенсионер с гранатой захватил каких-то родственников в квартире, заперся и начал всем угрожать. Мне сказали: «Саш, нам оттуда фотографию надо найти» и все, то есть не говорили как и что, просто — иди ищи.
— Что сподвигло вас сменить издательство?
— В «Коммерсанте» я был и билд-редактором, и фотографом, и человеком, который ищет фотографии того, что произошло в других регионах, а мне хотелось больше снимать. В «РИА» я всё-таки только снимаю. Я не занимаюсь версткой газеты, не подбираю фотографии из номера, от меня нужны только картинки. Также, в «Коммерсанте» очень ограниченная тематика, преимущественно политика, новости, суды и тому подобное.
— Что вы подразумеваете под термином новостная фотография?
— В данном случае я имею в виду, что это должна быть фотография с места событий, а не какая-нибудь постановка.
— Как работают информационные агентства?
— Мы делаем фотографии, которые загружаются в наш фотобанк. Агентства собирают все это у себя, из разных регионов, из Москвы, отовсюду. А подписчики, мы работаем в первую очередь не для читателя, а для СМИ, те, кто подписан на наш фотобанк, они у нас эти фотографии берут и, соответственно, используют в своих материалах. Преимущество для Сми у фотоагентства в том, что оно всегда старается первым раздобыть фотографии для каких-то новостей. И самый простой способ для какой-то газеты или какого-то онлайн-издания получить фотографию с авторскими правами, то есть с очищенной авторской правкой, это взять ее в агентство.
— Как вы остаетесь в повестке?
— В основном здесь мониторю сам. Это такая способность работы, что постоянно нужно быть в повесточке. Там чатики с МЧС и просто с какими-то другими службами, новостными каналами, паблики СТ-54, что где взорвалось, сгорело, то есть понятно, что там 99% того, что сгорело, никому не интересно, но самое главное — не пропустить, когда сгорит что-то действительно крупное, то, про что начнут писать все.
— Были ли на вашей практики случаи, когда приходилось хитростью получать кадры?
— Мне кажется, это было бы не очень этично и я бы так делать не стал. У нас даже с другими коллегами из конкурирующими СМИ все-таки больше сотрудничества. Я бы сказал, что мы друг другу помогаем при возможности, но конкуренция скорее идет за счет того, что ты можешь, в принципе, снять лучше, уже находясь на месте, за счет своего мастерства или своей смекалки. Там конкуренция идет как бы на других стадиях.
— Были ли у вас какие-то такие казусы, когда проходит очень важная съемка, но вы ее немного запороли, допустим, невнимательностью?
— Вот настолько таких больших косяков не помню, бывают какие-то мелкие, когда, грубо говоря, что-то не в резкости, но есть соседние кадры, чуть менее удачные, но они есть.
  Помню историю, когда Навальный* приземлился в Омске, тот самый случай, когда он попал в больницу. Я приехал из Новосибирска, там были уже и мировые СМИ, и не мировые, все подряд. И сутки, я помню, мы ходили вокруг больницы, снимали больницу, всех врачей, которые выходили, давали комментарии. А потом был такой момент, когда под утро, в 6 утра, его увозили на тот самый самолет, а машину скорой помощи подогнали прямо к проходу, прямо к дверям в больницу впритык. И часть журналистов встала, грубо говоря, справа от машины скорой помощи, а часть слева. С каждой стороны была такая вот щель, в которую было что-то видно. И когда Навального выкатывали, то у него голова была повернута в другую сторону. Вот те, кто стояли справа, они сумели снять его лицо. А я стоял слева, и у меня был виден только затылок, и не было понятно, что это он.
— Что вы считаете сложным в работе фотокорреспондентом?
— Если говорить именно о моей работе в РИА, когда я сам себе продюсер, сам себе редактор, есть сложность в том, что я должен быть постоянно в повестке. Это уже не работа, а некоторый образ жизни. Например, у меня завтра вроде бы нет съемок, я могу заниматься своими делами, но при этом периодически посматриваю Telegram каналы. С одной стороны, как бы, свобода в том смысле, что нет вот этой привязки там с девяти до шести. Можно там сидеть на даче или ездить по магазинам, заниматься своими делами. А с другой стороны, настоящих выходных-то при этом действительно нет.
— Как вы справляетесь с выгоранием?
— Плохо. 15 лет назад, когда я пришел в РИА, я знал, что я хочу съездить туда, я хочу съездить сюда, я хочу снять это, я хочу снять то, сейчас я много из этого уже всё снял, и не всё из этого мне хочется. Иногда мне хочется поехать на дачу, газон косить, а не в Тыву к шаманам. Это, мне кажется, нормальная история.
— Не могли бы рассказать о одной из запоминающихся съемок?
— Это было воскресенье, я снимал соревнования по кайтингу. Я приехал с нее домой, тогда только выходили новости, о том что погибло четыре ребенка в пожаре. Где-то ближе к 10−11 вечера я пошел посмотреть, что происходит, что догорело, не догорело, и увидел кучу сообщений в соцсетях о том, что чей-то сын пропал, домой не возвращается, люди где-то там потерялись, и на тот момент не было непонятно — это просто люди нагнетают обстановку по поводу того, что они домой еще не успели вернуться, или это реально что-то случилось. ну по крайней мере не было никакого. Я решил пойти спать, поставил будильник на два часа ночи, проснулся и примерно в то же время вышли первые молнии о том, что МЧС официально сообщает о 37 пропавших без вести, и это уже определенный сигнал о том, что нужно ехать, при чем, я связался с редактором и убедил, в том, что дело серьезное, так как они тоже не были уверены. В 3 часа ночи я выехал, в 8 утра приехал и застрял там, кажется, на неделю.
— Что заставило так надолго остаться?
— Сначала появлялись новости про то, что все сгорело, потом про то, что кто-то погиб, там был стихийный митинг на площади, где люди обвиняли власти в бездействии, потом были задержания и, соответственно, суды. Потом были первые похороны, это, кстати, самые неприятные съемки, которые только могут быть — похороны при чрезвычайных ситуациях. Помню, что я снимал похороны шахтеров, погибших на шахте, и вот сейчас это были похороны, как раз кого-то из детей. В итоге все это растягивается дней на пять.

Беседовала Анна Горбунова
*внесен в реестр террористов и экстремистов