Ася Емельянова — собственный корреспондент телеканала «Россия» в Италии — о переезде за границу, любимых материалах и современной журналистике.
— Вы сразу пришли в журналистику или до этого работали в другой сфере?
— Журналистом я не собиралась становиться. Это было дело случая. Журналистом у меня была сестра, которая работала на одном из частных каналов в городе Вологда, где мы родились и выросли. Более того, в свое время, она была звездой нашего города и выиграла конкурс “Мисс телевидения России”. Я вообще должна была стать учителем, но к счастью для детей, места после окончания университета не оказалось. И чтобы было на что есть, сестра пригласила поработать у них как стажер. Поэтому я очень долго считала, что занимаю чужое место и моя миссия совсем в другом. Пока меня не отправили на курсы.
Было две школы, где готовили журналистов: — школа Нины Зверевой, она была в Нижнем Новгороде, и сейчас, я думаю есть. Она частенько обо мне рассказывает своим ученикам. И вторая школа — «Интерньюс». Я попала в школу, потом меня отправили на канал поучиться. У нас была практика в Москве, было очень интересно. И как-то Петр Вайль сказал мне, что, наверное, мне надо просто расслабиться, принять, что я хорошо пишу, добавить визуализацию и попробовать начать работать так, будто я не занимаю ничье место. И так получилось. Проработала я на Вологодском канале два года. Потом мне стало очень тесно. Я поняла, что выросла и меня здесь больше ничего не держит, и переехала в Петербург.
Буквально с улицы вошла на петербургское телевидение и дождалась в приемной начальника «Вестей» ГТРК Санкт-Петербург. Антон Николаевич Губанков, ныне покойный, посмотрел на меня и сказал: «Ты что тут делаешь?» Я говорю: «Я хочу попроситься к вам, поверьте у меня получится. Если не получится, можете убить меня штативом». Он посмеялся и взял меня на работу. С этих пор началась моя серьезная работа на государственном канале. Я была ему предана, три года отработала в Петербургских «Вестях». Попросилась с таким же маневром на канал «Россия 1», где и работаю с 2006 года.
— О чём был Ваш первый репортаж для телеканала «Россия 1»?
— Пожар во Владимире. Бывший директор «Вестей» Юлия Ракчеева, сейчас она возглавляет канал ТВЦ, дает возможность молодым журналистам, которые приезжают из маленьких городов, просто попробовать. Ты можешь просидеть на диване в ожидании: вдруг все заболеют и тебе дадут сделать сюжет, и тебя заметят. Можно сидеть два года, три. Я просидела всего неделю. Помню, ранним утром мы должны были поехать на какую-то съемку. То есть я, по сути, должна была просто сопровождать оператора как стажер, помочь ему, поносить штатив, может быть, что-нибудь делать. И нас отправляют во Владимир, срочно перенаправляют. Там страшный пожар. Во Владимире негде монтироваться, холодно. Мы принимаем решение доехать до ближайшего места и выдавать сюжет «с колес», хотя это риск. Но решение нужно принимать сейчас. Я сказала, что смонтирую сама. И даже сидела и помогала монтировать. Этот репортаж выходит первой новостью. Проверять ни у кого времени нет. Сюжет выходит в эфир, мы садимся в машину. Тишина. На меня смотрит оператор, который сейчас работает с Владимиром Путиным, спрашивает: «Что делаем?» Я говорю: «Не знаю, домой, наверное». Звонок: «Здравствуйте, Ася, это приемная Юлии Ракчеевой». А я даже не знаю кто это. Пока соединяли, я поворачиваюсь, спрашиваю: «Кто такая Юлия Ракчеева?» В тот момент оператор «слез под стул», потому что понял: либо сейчас нас всех убьют, либо дадут медаль. Это была знаменитая беседа, которая длилась три секунды. Она спросила: «Зайчик, а ты кто?» Я говорю: «Я стажируюсь тут у вас неделю». Она позвала к себе в кабинет и взяла на работу.
— С какими трудностями тогда столкнулись?
— Ответственность. До этого у меня был перерыв шесть месяцев, я не писала. Мне звонят, говорят, ты делаешь сюжет. Меня даже не успели поправить. Я написала в своем стиле. И этот стиль до сих пор со мной. Я стараюсь рассказывать так, как будто я рассказываю это маме на кухне. Я же не приду и не скажу: «Мама, ты знаешь, во Владимирской области состоялся пожар. Ему был присвоен третий уровень сложности. Столкнулись с серьезными трудностями, с задымлением». Нет, я сказала просто. Первая фраза вообще в сюжетах очень важна, я до сих пор это считаю. Ты цепляешь. Первый вопрос, который я себе задавала: это соответствует стилю федерального канала? Потому что это был первый большой опыт. Новость номер один. Сюжет текста твоего никто не видел. Я помню ужас, когда мы ворвались в монтажную и увидели человека, который монтирует сюжет не торопясь, спокойно, на Владимирской ГТРК. Я просто его спихнула и начала монтировать, потому что иначе не успеем в эфир.
— Вы живете сейчас за границей. Почему приняли решение переехать?
— На канале «Россия» я оказалась совсем ненадолго, на шесть месяцев. Меня сразу отправили летать по миру с Лавровым. И как-то случайно, вот так часто бывает в моей жизни, случайно, заболел наш собкор в Риме. А я в тот момент находилась в самолете министра иностранных дел между Берлином и каким-то городом. Мне звонят, говорят: «Высаживайся, мы сейчас тебе купим билет, лети в Рим, там выборы. Отработаешь, через четыре дня мы тебя вернем в Москву». Я вернулась, меня опять вызвала Юлия Ракчеева и сказала, что надо лететь в Рим. Я говорю: «Когда? Надо же чемодан собрать» – «Нет, ну в смысле надо лететь. Собкором поработать годик, два, три». Я на нее смотрю: «А сколько можно думать?» Она говорит: «Ну, ты же сейчас стоишь, думаешь». Я согласилась. Вот так было принято решение, и я была действительно первой женщиной–корреспондентом, которого канал «Россия» отправил за границу. Обычно отправляли всегда мужчин, чтобы не рисковать, потому что это серьезная должность, ответственность. А тут блондинка, не замужем. Консульство Италии в Москве очень долго думали, давать ли мне рабочую визу. Кстати, иногда я пользуюсь этим, прикидываюсь «блондинкой», где нужно, и получаю все интервью. Так что с 2006 году я здесь, получается, в следующем году буду праздновать 20 лет. Задержалась.
— В Россию приезжаете?
— Конечно. У меня там мама, сестра, племянник. Я приезжаю в Петербург каждый год. Мои ездят чаще, я очень скучаю. И, наверное, поэтому я ценю больше эти поездки, потому что это бывает один раз, во время отпуска. Я думаю: «Как, Боже мой, вы не понимаете, как вам везет, где вы живете? Какое это прекрасное место, как тут чисто». Как будто 23-й век, по сравнению с Европой. Все познается в сравнении. Я хожу по Петербургу, постоянно все фотографирую, как дурочка.
— Вы рассказывали про школу журналистики, в который учились. Знания, которые Вам дали там, отличались от того, что оказалось в реальной редакции?
— Это хорошая школа. Там часто принимался принцип, например, поменяться ролями с оператором. Операторы писали тексты, а ты должен был снимать. Таким образом, ты начинал понимать, что такое команда. Иногда это даже просто про то, чтобы принести кофе своему оператору, который должен стоять четыре часа и следить, пойдет ли дым из трубы Сикстинской капеллы или нет. И я этим занимаюсь, потому что сегодня я отдыхаю. И вот это был очень важный опыт, когда нам показали, как важно работать в команде. Роль водителя. Если водитель не успел на съемку – сюжета нет. Уважать всех. Я принесла с собой из этой школы. Очень долго учили, что журналистика должна быть нейтральная.
Но журналистика сильно поменялась: новости сейчас узнаются из Телеграмма, а по телевизору они показаны по-другому. И оценка автора все равно обязательна, потому что уже то, как ты выбираешь, у кого ты берешь интервью на улице – это твой выбор. Как это может быть нейтрально? Все уже знали, что случился взрыв. Чем отличается то, как расскажу о взрыве я, от того, что расскажет «Первый канал»? Кого я выберу? С чего я начну? Это уже мой выбор. Поэтому я до сих пор не согласна с тем, что автора не должно быть. Мы есть.
Например, что-то надо попробовать, и я попробую. В кадре я что-нибудь выпью, съем, понюхаю, поморщусь. Рассказывала историю про сбор винограда: если я просто возьму виноградинку и буду рассказывать, что она горькая. Кто-то что-то понял? Мы вдвоем с виноделом пробуем этот виноград, морщимся. Это передает эмоции. Это и есть твое внутреннее восприятие того момента, который ты показываешь. Это то, что я запомнила со школы. Ну, а дальше федеральный канал, конечно, тебе дает возможности. У нас огромная команда. Я знаю, что бы со мной не случилось, любая ситуация: за мной погнались, моего оператора пытались выбросить с камерой в канал, – нам помогут, нас защитят. Это чувство команды и огромного-огромного великого федерального канала. Я это чувствую. Стараюсь, так скажем, соответствовать.
— Вы говорите, что пробовали разное во время съемок. Был сюжет, где пришлось попробовать страшное? Не только из еды.
— Я не буду считать прыжки с парашютом, хотя я это делала. Там был всего лишь один дубль. Я понимала, что второй раз ради меня самолет не сядет. Я должна была умудриться красиво, весело и непринужденно пройти какие-то устные курсы, что-то сказать в камеру и прыгнуть с парашютом. Я справилась. Естественно, мы пробуем все, все бывает. Из последнего, что было самым страшным – съела засушенных сверчков. Сюжет был про нанотехнологии, молекулярную кухню. Мы приехали на экспериментальную ферму, где этих сверчков разводят, где они поют, размножаются, а потом их запихивают в печку. Как сейчас помню: работает камера, мне подносят это блюдо. Я понимаю, что там какие-то личинки лежат хрустящие. Я улыбаюсь и слышу, как оператор говорит: «Ася, надо есть». А есть не хочется. Но сейчас работает камера. Все в эфир. Ну, а что? Зрители не поверят. И я их ела. Честно признаюсь, не так страшно, как я представляла. Хрустящие, солененькие, как фисташки. В горячие точки, понятно, наша работа. Но стараются как-то девочек беречь.
— Но Вы ездили…
— Редакция меня, конечно, миловала. Но было всякое. И такое, что я в положении ездила в Тунис, меня арестовывали, а нужно есть, ты не можешь больше голодать. У меня была анемия. Все же моя часть – это мирная Европа. Хотя и тут есть свои беспорядки, протесты. Есть риски, мы на них идем. Это работа. Мы не выбираем, куда ездить. Родина сказала надо, значит надо.
— Какое положение сейчас занимает журналистика? Упадок или, наоборот, процветает?
— Журналистика сильно трансформировалась. Но серьезная журналистика нужна. Сейчас, по сути, каждый человек журналист: снял, написал, отправил в социальные сети. Вот тебе и новость. Наша задача всё-таки идти ближе к аналитике. И этот запрос еще есть. Разобраться в этом огромном потоке информации, огромном количестве фейков. Я, бывает, могу шесть часов потратить на то, чтобы выяснить: вот эти три фотографии я могу использовать или это фейки? Журналистика ещё нужна, нормальная, не пропаганда. Я всегда говорю, в каком состоянии цензуры и страшного упадка находится итальянская журналистика, их жалко. И они сами этого не понимают. Почти 20 лет я смотрю итальянские каналы в основном, и поэтому могу говорить больше про европейскую журналистику. У журналистов довольно высокое положение в обществе в Италии, и они неплохо зарабатывают, но при этом это очень пожилая профессия. Работают именно люди в возрасте. Увидеть молодых можно, например, на «Sky». Но если говорить про государственные каналы – это беда. Это беда, и мне иногда жаль местных зрителей.
— Вы бы хотели это изменить?
— Работать на итальянском канале я бы, даже если бы заплатили миллиард, не стала, потому что документальные фильмы снимать, делать хорошие продукты – да, но у меня прекрасная работа, я рада, что работаю в этой ситуации, особенно на нашем канале. В битве за свободу слова они здесь ее практически убили, вытравили. Я домой прихожу, включаю итальянский канал и ем попкорн. На утро все выкладываю в канал, мы все смеемся.
— Какие темы для Вас самые интересные?
— Обожаю сарказм на грани шоу. Обсудить, как прошли похороны Папы, при том, что вообще похороны про другое, но рассказать очень аккуратно, подбирая слова, как эту возможность использовали мировые лидеры для совершенно других целей. Я люблю такие сюжеты. Люблю детали. Я их складываю в некий пазл, которые дают картину. Такие вещи мне очень нравятся. В последнее время моя любимая рубрика – про партизан. Ну, что можно сказать про партизан, которые погибли в Италии? Оказывается, это своя история: страшная, загадочная. Всех свозили сюда вагонами. Каждый раз, накануне майских праздников, 3–4 истории я вытягиваю. Накануне мы сделали потрясающую, очень трогательную историю. Я год к ней подбиралась. Мы сделали на две страны. Я в этот раз хотела показать, как в Италии погиб один из советских партизан, его зовут Гасан Камалов. И его искали 20 лет. Никто не знал, что он здесь погиб, потому что в то время, если ты попадал в плен, то приносили похоронку. И часто так бывало, что 20–25 лет родственники в Советском Союзе не знали: он погиб или попал в плен, потому что попасть в плен тоже была не очень хорошая история.
А наши партизаны, здесь, в Италии, умирали, освобождая не Советский Союз, а чужую землю. Это единственная страна Европы, а я весь мир объездила, которая до сих пор сдувает пылинки с наших могил. Мы рассказали историю, которую даже итальянцы до конца не знали. Они, конечно, каждый год, 25 апреля, в день освобождения от фашизма, приходят. Их 13 погибших плюс один наш. А я им рассказала, как его искали с лупой. Мы показали эти альбомы в его селе, в Дагестане. Я делала из Италии, а мой коллега, Саркар Магомедов, который с удовольствием поработал с темой, съездил в аул, где из поколения в поколение передают эту похоронку, фотографии с места захоронения и так далее. Это мои любимые сюжеты, в которые я вкладываю душу.
Люблю сюжеты, которые делаю на 100% я. Когда я делаю что-то от и до мое, когда я сама решаю: какие герои, куда я перемещаюсь, а вот за этими эпизодами я хочу съездить за 700 километров. Сюжет про Бонапарта – последний из таких больших, которые мы сделали. Ну что можно сказать про Наполеона? Все и так все знают. Я уговорила съездить на остров Эльба, где он всего-то провёл пару месяцев в своем заточении, а он там совершил революцию, людям унитазы подарил. Ну, как об этом можно не рассказать? Мы сюжет делали с помощью технологий, то есть я стояла, вокруг меня графика: в каком месте он сошёл на этот остров Эльбу, что он там натворил, как ездил на охоту, как революцию устроил. Я очень люблю предлагать, зная, что есть сюжеты, которые четко соответствуют моему стилю, и я могу сделать так, что это будет смотреться на одном дыхании.
Один из самых любимых сюжетов за последнее время, что я сделала, – это мы прошли с ключником Ватикана, который в 4 утра открывает все двери в Ватиканских музеях. Эта честь предоставляется раз в году одному из иностранных журналистов. Предложили мне. Мы приехали с несколькими камерами, и это тоже был только один дубль. Ключник идет несколько километров, открывает все двери, начиная от первой, огромной связкой ключей, которая весит четыре килограмма, включает везде свет, и последнее что я открыла лично – Сикстинская капелла. У меня был ключ, который, как в сказке в конверте, конверт в сейфе и сейф ещё где-то. Это сюжет, который до сих пор вспоминает наш редактор. Вот это про любовь. А так, всё нравится.
— Документальные фильмы делали?
— Делаем. Я с большим удовольствием взялась за рубрику «Италия с Асей Емельяновой». Туда мы выпускаем то, что нельзя вместить в формат «Вестей». Там уже делаем, что хотим, делимся опытом проживания в Италии. Я выбираю, предлагаю темы, что-то одобряется, что-то нет. Из того, что я давно хотела – три серии. Одна про пиццу: римскую и неаполитанскую. Люди едят и даже не знают ничего. Я нашла итальянского чемпиона по неаполитанской пицце и главного звезду мирового масштаба, тогда он ещё не был звездой, поэтому быстренько согласился на интервью. Мы снимали параллельно: и там, и там.
Потом я сделала очень клёвую серию про кофе. Вот это я должна была сделать. Я наконец начала спать спокойно после того, как она вышла. Я делала ее в форме «Дня итальянца». Естественно, снимали неделю, а в эфире это выглядело как день. Утро я начинала с капучино. У меня был сопитель. В обед мы пили моку, показали, рассказали почему в Италии стоимость фиксированная, откуда эта политика. И вечером мы пили кофе, в который добавляется алкоголь. Потрясающая серия была. Вообще серий много. Раз в месяц мы что-то стараемся делать.
Третья, о которой я говорила, была про жесты, подключила даже профессора по вербальной жестикуляции. Я принесла кучу фотографий с чемпионата Европы, где футболисты–итальянцы показывали жесты и попросила ее объяснить. Потом мы провели эксперимент. Я останавливала людей на улице, задавала вопрос, а они мне показывают жест. Это такие материалы, в которые мы действительно вкладываем душу и время, много времени, но делаем с большим удовольствием. Это моя какая-то отдушина от «Вестей», но, конечно, если время позволяет, потому что на первом месте всегда эфир. А тут нам нельзя опаздывать.
— Что самое важное в работе журналиста?
— Быть любопытным и честным. Уже не важно быть первым. А вот пока в тебе есть любопытство – ты журналист. Как только пропало, стало все равно – зритель это чувствует. Но я говорю только за телевизионную журналистику. К расследованию, например, я близко приближаться не хочу. Я уважаю людей, которые могут три года работать над одной темой и выпустить один фильм, но я бы так не смогла. Не мой характер. Я должна каждый день что-то давать в эфир. Максимум – две недели работать над специальными репортажами. Еще ответственным, убедительным и достоверным. Я, например, утром проснулась, включила в 7 утра «Sky», звоню в редакцию: «Ребята вот такая тема интересная!». Это огромная ответственность. Я решаю, что переведу и что пойдет в эфир. То есть из десятка новостей я решила, что ты завтра увидишь в моем канале, твоя мама увидит в программе «Вести». Поэтому надо быть самокритичным в том числе. Это тоже важно.
— Есть какие-то принципы, которых Вы всегда придерживаетесь и точно не стали бы нарушать? Помимо вышесказанных.
— Есть такие вещи, которые часто даже идут в ущерб моим сюжетам. Если я приезжаю, я не делаю сенсацию на пустом месте. Я понимаю, что показать убивающуюся мать, которая только что потеряла ребенка – это круто для рейтинга, эмоции. Но если она меня просит не снимать – я говорю: «Убери камеру, мы это снимать не будем». Я останавливаюсь, потому что для меня есть какие–то пределы нравственности. Я не абсолютный циник. Это часто мешает. Страшно представить, что видят наши военкоры каждый день. Понятно, что здоровый цинизм есть и у меня. Мы шутим, смеемся над не всегда смешными темами, но это не цинизм в том смысле, когда ты можешь включить камеру и снять то, что никто не снял, вот эти все эмоции. Но я потом с этим спать не смогу. Есть вещи, мои моральные внутренние принципы, которые я переступать не буду. Или бывает мы записываем интервью, человек сказал лишнего. Я понимаю, что он может лишиться должности, потому что просто сказал лишнего, не подумав. Да, было такое, что я не выдавала его ответ, хотя он было записан. И не жалею об этом, потому что в тот момент я поняла, что он действительно так не думает. Но при этом, если я выведу это в федеральный эфир — будет практически приговор.
— Произошла ли с Вами профессиональная деформация? Побочные эффекты от работы журналиста.
— Да. Это ужас. Неделя моей жизни — это год жизни обычного человека. Когда ты утром снял похороны Папы, потом переметнулся в путешествие на север, потом прыгнул в поезд, чтобы снять вон ту заготовочку. Ощущение, что ты отсутствовал не сутки, а 28 дней. Бывали месяцы, когда я приезжала, меняла чемодан и уезжала. Деформация заключается в том, что я не могу провести отпуск 7 дней, лежа на шезлонге, для меня это очень непросто, когда ничего не происходит. Стираются границы и побездельничать, поваляться уже не получается. Это страшно, потому что иногда нужно быть дома. Я понимаю, что мои близкие, даже собака, — заложники. Это профессиональная деформация и цинизм, когда тебе скучно, тебе неинтересно, если ничего не происходит. Это не жизнь. Уже все. Красную линию переступила очень давно.
— Если бы можно было вернуться назад, Вы бы что–то поменяли?
— Нет, ни за что. Еще раз повторяю, дети должны быть благодарны судьбе, что места в гимназии не было. Но я долго бы там, конечно, не протянула преподавать искусство.
— В принципе преподавать не хотите? Передавать опыт и знания молодым студентам.
— С удовольствием делюсь опытом! Когда меня просят, я провожу онлайн–лекции, работаю в приемной комиссии онлайн. Недавно проводила про информационные поводы. Но все же журналистика — это прикладная дисциплина. Как можно ей научить? Вот, возьмите, начните фразу с этого, а потом добавьте это. Это же техника. Но нужно базовое гуманитарное образование, читать много–много, развиваться, смотреть, что происходит в мире. Дети, которые сейчас становятся журналистами, они более счастливые чем мы, у них очень много возможностей: найти, написать, поговорить с более опытным человеком. Мы учились на подножном корме, как я говорю. И на приемной комиссии, когда чувствую, что талантливый ребенок «плавает», я ему задаю информационный вопрос: сколько стран в Евросоюзе? Кто президент Франции? Окей, хорошо. Ты талантливая, написала сочинение, но базовых знаний нет.
— Как находите баланс между семьей и работой?
— Я расскажу пару случаев, которые говорят сами за себя. На первую съемку я выехала с дочерью, когда ей было десять дней. Меня попросили записать Микеле Плачидо, знаменитого итальянского актера. Тогда был такой проект, когда известные по всему миру актеры читали. Микеле Плачидо долго не возвращался со съемок. Мы ждем час, два. Он приходит злой, голодный, смотрит на меня, говорит: «Ну что? Что нужно делать?». Я говорю: «Взять, прочитать отрывок из Толстого, как мы договаривались с вашими продюсерами». И вдруг у меня в переноске начинает плакать ребенок. Он спрашивает: «Что это?». Ну, я быстро, говорю, покормлю и вернусь. Когда Микеле Плачидо узнал сколько ребенку дней, сказал только: «Безумные русские женщины». Это о многом говорит. А так, она со мной на интервью ездила. Проблемы начались, когда я начала в командировки ездить. С ребенком сидела моя мама. Я там между съёмками: утром кашу сварю, лечу в Париж, потом развернусь, прилечу, и успею еще сказку прочитать. Я все успевала. В Италии каникулы вот только закончились. Я ей обещала забраться на Пизанскую башню. Утром собрала чемодан, еду для собаки. Понимаю, что у меня есть три дня, никто не тронет, потому что мы вот только выпустили большой сюжет. Садимся в машину, на утро уже куплены билеты в музей Феррари, раздается звонок: «Ася, Папа Римский умер». Поворачиваю голову, смотрю, как сползает по сидению мой ребенок и говорит: «Окей, мама, я поняла, на башню мы опять не лезем. Такая у мамы работа».
Каникулы закончились, она приходит в школу, четвёртый класс. Учительница спрашивает: «Дети, как вы провели каникулы? Кто куда ездил?». Все подняли руки, кроме дочери. Учитель у нее спросил, на что ребёнок сказал: «На похоронах Папы Римского». У всех ребят, естественно, шок. Она со мной была в Париже, в Лозанне, в Берлине. Она видит вещи, которые не видят другие дети, но и не видит нормальные вещи, которые дети должны видеть. Мы не можем пойти покататься неделю на лыжах, только если во время отпуска. Я не могу выключить телефон, не могу пропасть больше, чем на полчаса. Есть поговорка: «Не количество времени, а его качество имеет значение». Я знаю, что могу отсутствовать два дня, а потом проведу время с ней качественно, весело, классно. Мы часто работаем в выходные, потому что в воскресенье выходит «Вести недели». Это не то, что зрители смотрят в 20.00. На Владивосток мы выходим в 12 по Москве. Значит, версия на Владивосток – это ночной длинный монтаж, а еще нужно сдать материал. Я не сплю. И когда у всех начинается выходной, я никакая. Но при этом мы поехали кататься на велосипедах. Потому что я знаю, что следующую ночь я посплю. А сейчас не могу.
— А если бы Ваш ребенок пришел и сказал, что тоже хочет стать журналистом, вы бы его поддержали или нет?
— Ну, помогу. Это ее выбор. Она знает, что это такое, есть личный пример под боком. Я ей дала много, но и многое, может быть, не додам.
— Со стрессом часто на работе сталкиваетесь?
— Постоянно. Стресс – это наша работа, условие. Просто нужно уметь его контролировать, управлять своими эмоциями. Иногда нужно просто посчитать до 10. Если в 20 часов 3 минуты ты в эфире, ты не можешь выйти в 20 часов 5 минут. Ты не можешь сорвать сюжет.
— Без стресса невозможно?
— Это нужно. Стресс – это включено. Я не рассказываю про отпуск. Я не журналист канала «Путешествие». У нас вот Папа умер. Все. Через секунду включение.
— Были какие-нибудь ситуации, когда Вы сильно понервничали? Во время сюжета, например.
— Длинный список. Самая страшная история, когда ты ничего сделать не можешь. Ты понимаешь, что все зависит от тебя, но от тебя ничего не зависит. Это старая история, сейчас, конечно, везде есть интернет. Но несколько лет назад, чтобы перегнать материал на 20.00, ты должен был найти либо местное телевидение, либо спутник, агентство, которое дает такие услуги. Ты едешь, встал в пробку. Все. Ты ничего не можешь сделать. Ты не успеваешь. Ты мимо эфира. Но честно скажу, на моей памяти, это было 1 или 2 раза. Просто не вышли. А это страх. Это ужас корреспондента. Самое страшное, что может с тобой случиться.
— Как Вы боретесь со стрессом? Как отдыхаете, проводите свободное время?
— Я очень много времени провожу в спортзале. Люблю жесткие силовые нагрузки и кардионагрузки. Я 4 раза в неделю хожу. Еще бокс, велосипед. Моя любимая тренировка в 7:15 встать, натощак, тренироваться час, проехать 20 километров под страшной нагрузкой. Сжечь 700 калорий. Все, день у меня обеспечен. Я без спорта бы не могла. Спорт – это мой допинг. Плюс я люблю готовить. Очень люблю ходить на курсы, когда позволяет время. В Италии хорошая, высокая кухня, и можно записаться на курс, приготовить карбонару с каким–то шефом со звездой Мишлен. Вот тут у меня отдушина. Дома люблю готовить. В России не готовила. Это вообще было не мое. Но спорт, наверное, на первом месте. То есть это то, что дает сбросить этот стресс.
— В чем находите мотивацию работать, продолжать снимать?
— Если я об этом не скажу, мир не узнает. Это мой лозунг. А как вы без меня–то там. Ну, это, я утрирую, я шутя, но вообще так и есть. Мотивация в том, что есть еще куча вещей, которые я хочу рассказать. И могу рассказать так, что это будет интересно, важно. И кто–то должен это рассказывать. Если бы я на прошлой неделе не убила себя, оператора, не доехала бы на эту церемонию, где помнили Гасана Камалова, вспоминали в этой итальянской деревне, которая крохотная, это не показал бы никто. А там, в ауле, в Дагестанской области, два года этого ждали, они же мне письмо написали: «Уважаемая Ася Валерьевна, мы посмотрели ваш фильм «Партизаны», который вы сделали в прошлом году. И с большим разочарованием говорим, что опять вы не рассказали про нашего». И я на такие письма отвечаю. Я спать не могу, я должна это делать. У меня Папа умер, у меня были все причины отказаться: по три прямых включения, сюжеты на восемь, я не сплю. Я никакая. Ехать 600 километров туда, ради часа съемки, чтобы потом 600 километров возвращаться, утром стоять на похоронах, а я это сделала. Если бы нас там не было, не было бы и этого сюжета. Такая же мотивация – я делаю то, что хочу. Я говорю: «Да, я хочу эту мозаику. Да, я знаю, что нужно встать в 4 утра, доехать, снять мозаику, потом вернуться». В прошлом году из-за мозаики мы 500 километров проехали. Туда только, потом еще обратно.
Это мотивация, потому что я знаю, что есть вещи, которые вообще никто никогда в жизни не показывает. У меня такая история была этим летом. В Первую мировую войну, в итальянских Альпах была война на высоте 2–3 тысяч метров. Там выживать невозможно. Наши пленные русские пушки тащили на себе, умирая, там они и оставались. И там построена наша русская церковь. Естественно, деревянная, она охраняется, но туда можно попасть только один раз в месяц, когда уходят снега. И пришла идея принести туда икону. Я сама за этой иконой съездила в Петербург. Мы понесем ее в следующем году. В этой церкви не была ни одна камера мира, ни одна. А там наши замерзали. Ну как? Если мы не покажем, кто об этом узнает? Я идеалист в этом плане.
— Что такое результат? Вот как понять, что все получилось?
— Когда зрители пишут. Это самое главное. Вот возвращаясь к этой истории, она очень прикольная, что мы сделали этот сюжет про нашего партизана. В 7 утра мне прислали смс: «Когда я вижу такие сюжеты, именно в этот момент, мне не так стыдно, что я итальянец, спасибо вам». Совершенно незнакомый мне человек это написал. То есть российская группа, не итальянский канал, поехала показать, что делают итальянцы с памятью наших партизан. Вот это результат. Я чувствую и знаю, что был хороший сюжет. Ну естественно, пришло «Спасибо» от тех внуков, правнуков погибшего партизана, которые мне письмо писали. Так что теперь, я могу спать спокойно. Жители аула счастливы, память сохранена. И итальянцам понравилось. Все, результат.
— Хороший журналист тот, кто идет до конца?
— Нет, надо уметь остановиться. Как раз про границу с тем, что снимать и выпускать, а что нет. Ты можешь стать известным журналистом, если пойдешь до конца. Но сможешь ли с этим спать?
— Тогда кто такой хороший журналист?
— Который спит спокойно. Не идет в разрез и не противоречить своим собственным моральным убеждениям и тому, что требует от него редакция, потому что это работа, должен найти ту золотую середину. Всегда быть в эфире, когда тебя хотят.
— Говорили про литературу, необходимость читать, иметь большой, широкий кругозор. Что дает чтение?
— Грамотность. Мы уходим от шаблонов. «Самым ранним утром» – это все от недостатка чтения. Я безумно благодарна за то, что меня заставляли читать. Безумно. Нас прямо заставляли в Вологодском университете. Тогда не было каких–то подсказок, нужно было все прочитать, чтобы ответить на вопрос: «Какого цвета были шторы у Коробочки?». Когда я слышу что–то, рефреном у меня идут аналогии и я легко воспринимаю и соединяю. Философия очень важна. История важна. Благодаря истории находить параллели легко. Например, идет прямое включение, и тут что–то приходит на голову, и понимаешь, что так легко и изящно, не напрягаясь, даешь в эфир прекрасную параллель, которая только что пришла в голову. Это уже аналитика. Это базовое образование, исторические факты. Оно убивает оппонента, дает тебе вес.
Я помню, когда мы ездили в Сербию, мы снимали анклавы. А я бомбардировки Белграда застала, когда еще училась в университете. Это для меня было очень далеким, но без этого, я, как журналист, не могу состояться. Я не могу уехать в Сербию и не знать истории, не знать, где разбомбили, какое посольство пострадало, сколько людей погибло, где остались следы. Бывает, что нет времени залезть в интернет и спросить. Вот эта база Википедии в голове всегда должна быть.
— Какую книгу посоветуете прочитать?
— Моя любимая – «Три товарища». Еще «История государства Российского» Карамзина, «Война и мир», Достоевский. Без Достоевского, наверное, я бы не сложилась как человек. Там вечный выбор между плохим и хорошим. Я, когда говорю, где нужно остановиться, я вспоминаю Достоевского. А еще читать газеты надо. Именно, кстати, для того, чтобы понимать разницу между хорошей статьей и плохой статьей, хотя написано может быть про одно и то же событие. Ну... А все остальное – базовая классика. Я люблю XIX век.
Беседовала Карина Рубцова
— Журналистом я не собиралась становиться. Это было дело случая. Журналистом у меня была сестра, которая работала на одном из частных каналов в городе Вологда, где мы родились и выросли. Более того, в свое время, она была звездой нашего города и выиграла конкурс “Мисс телевидения России”. Я вообще должна была стать учителем, но к счастью для детей, места после окончания университета не оказалось. И чтобы было на что есть, сестра пригласила поработать у них как стажер. Поэтому я очень долго считала, что занимаю чужое место и моя миссия совсем в другом. Пока меня не отправили на курсы.
Было две школы, где готовили журналистов: — школа Нины Зверевой, она была в Нижнем Новгороде, и сейчас, я думаю есть. Она частенько обо мне рассказывает своим ученикам. И вторая школа — «Интерньюс». Я попала в школу, потом меня отправили на канал поучиться. У нас была практика в Москве, было очень интересно. И как-то Петр Вайль сказал мне, что, наверное, мне надо просто расслабиться, принять, что я хорошо пишу, добавить визуализацию и попробовать начать работать так, будто я не занимаю ничье место. И так получилось. Проработала я на Вологодском канале два года. Потом мне стало очень тесно. Я поняла, что выросла и меня здесь больше ничего не держит, и переехала в Петербург.
Буквально с улицы вошла на петербургское телевидение и дождалась в приемной начальника «Вестей» ГТРК Санкт-Петербург. Антон Николаевич Губанков, ныне покойный, посмотрел на меня и сказал: «Ты что тут делаешь?» Я говорю: «Я хочу попроситься к вам, поверьте у меня получится. Если не получится, можете убить меня штативом». Он посмеялся и взял меня на работу. С этих пор началась моя серьезная работа на государственном канале. Я была ему предана, три года отработала в Петербургских «Вестях». Попросилась с таким же маневром на канал «Россия 1», где и работаю с 2006 года.
— О чём был Ваш первый репортаж для телеканала «Россия 1»?
— Пожар во Владимире. Бывший директор «Вестей» Юлия Ракчеева, сейчас она возглавляет канал ТВЦ, дает возможность молодым журналистам, которые приезжают из маленьких городов, просто попробовать. Ты можешь просидеть на диване в ожидании: вдруг все заболеют и тебе дадут сделать сюжет, и тебя заметят. Можно сидеть два года, три. Я просидела всего неделю. Помню, ранним утром мы должны были поехать на какую-то съемку. То есть я, по сути, должна была просто сопровождать оператора как стажер, помочь ему, поносить штатив, может быть, что-нибудь делать. И нас отправляют во Владимир, срочно перенаправляют. Там страшный пожар. Во Владимире негде монтироваться, холодно. Мы принимаем решение доехать до ближайшего места и выдавать сюжет «с колес», хотя это риск. Но решение нужно принимать сейчас. Я сказала, что смонтирую сама. И даже сидела и помогала монтировать. Этот репортаж выходит первой новостью. Проверять ни у кого времени нет. Сюжет выходит в эфир, мы садимся в машину. Тишина. На меня смотрит оператор, который сейчас работает с Владимиром Путиным, спрашивает: «Что делаем?» Я говорю: «Не знаю, домой, наверное». Звонок: «Здравствуйте, Ася, это приемная Юлии Ракчеевой». А я даже не знаю кто это. Пока соединяли, я поворачиваюсь, спрашиваю: «Кто такая Юлия Ракчеева?» В тот момент оператор «слез под стул», потому что понял: либо сейчас нас всех убьют, либо дадут медаль. Это была знаменитая беседа, которая длилась три секунды. Она спросила: «Зайчик, а ты кто?» Я говорю: «Я стажируюсь тут у вас неделю». Она позвала к себе в кабинет и взяла на работу.
— С какими трудностями тогда столкнулись?
— Ответственность. До этого у меня был перерыв шесть месяцев, я не писала. Мне звонят, говорят, ты делаешь сюжет. Меня даже не успели поправить. Я написала в своем стиле. И этот стиль до сих пор со мной. Я стараюсь рассказывать так, как будто я рассказываю это маме на кухне. Я же не приду и не скажу: «Мама, ты знаешь, во Владимирской области состоялся пожар. Ему был присвоен третий уровень сложности. Столкнулись с серьезными трудностями, с задымлением». Нет, я сказала просто. Первая фраза вообще в сюжетах очень важна, я до сих пор это считаю. Ты цепляешь. Первый вопрос, который я себе задавала: это соответствует стилю федерального канала? Потому что это был первый большой опыт. Новость номер один. Сюжет текста твоего никто не видел. Я помню ужас, когда мы ворвались в монтажную и увидели человека, который монтирует сюжет не торопясь, спокойно, на Владимирской ГТРК. Я просто его спихнула и начала монтировать, потому что иначе не успеем в эфир.
— Вы живете сейчас за границей. Почему приняли решение переехать?
— На канале «Россия» я оказалась совсем ненадолго, на шесть месяцев. Меня сразу отправили летать по миру с Лавровым. И как-то случайно, вот так часто бывает в моей жизни, случайно, заболел наш собкор в Риме. А я в тот момент находилась в самолете министра иностранных дел между Берлином и каким-то городом. Мне звонят, говорят: «Высаживайся, мы сейчас тебе купим билет, лети в Рим, там выборы. Отработаешь, через четыре дня мы тебя вернем в Москву». Я вернулась, меня опять вызвала Юлия Ракчеева и сказала, что надо лететь в Рим. Я говорю: «Когда? Надо же чемодан собрать» – «Нет, ну в смысле надо лететь. Собкором поработать годик, два, три». Я на нее смотрю: «А сколько можно думать?» Она говорит: «Ну, ты же сейчас стоишь, думаешь». Я согласилась. Вот так было принято решение, и я была действительно первой женщиной–корреспондентом, которого канал «Россия» отправил за границу. Обычно отправляли всегда мужчин, чтобы не рисковать, потому что это серьезная должность, ответственность. А тут блондинка, не замужем. Консульство Италии в Москве очень долго думали, давать ли мне рабочую визу. Кстати, иногда я пользуюсь этим, прикидываюсь «блондинкой», где нужно, и получаю все интервью. Так что с 2006 году я здесь, получается, в следующем году буду праздновать 20 лет. Задержалась.
— В Россию приезжаете?
— Конечно. У меня там мама, сестра, племянник. Я приезжаю в Петербург каждый год. Мои ездят чаще, я очень скучаю. И, наверное, поэтому я ценю больше эти поездки, потому что это бывает один раз, во время отпуска. Я думаю: «Как, Боже мой, вы не понимаете, как вам везет, где вы живете? Какое это прекрасное место, как тут чисто». Как будто 23-й век, по сравнению с Европой. Все познается в сравнении. Я хожу по Петербургу, постоянно все фотографирую, как дурочка.
— Вы рассказывали про школу журналистики, в который учились. Знания, которые Вам дали там, отличались от того, что оказалось в реальной редакции?
— Это хорошая школа. Там часто принимался принцип, например, поменяться ролями с оператором. Операторы писали тексты, а ты должен был снимать. Таким образом, ты начинал понимать, что такое команда. Иногда это даже просто про то, чтобы принести кофе своему оператору, который должен стоять четыре часа и следить, пойдет ли дым из трубы Сикстинской капеллы или нет. И я этим занимаюсь, потому что сегодня я отдыхаю. И вот это был очень важный опыт, когда нам показали, как важно работать в команде. Роль водителя. Если водитель не успел на съемку – сюжета нет. Уважать всех. Я принесла с собой из этой школы. Очень долго учили, что журналистика должна быть нейтральная.
Но журналистика сильно поменялась: новости сейчас узнаются из Телеграмма, а по телевизору они показаны по-другому. И оценка автора все равно обязательна, потому что уже то, как ты выбираешь, у кого ты берешь интервью на улице – это твой выбор. Как это может быть нейтрально? Все уже знали, что случился взрыв. Чем отличается то, как расскажу о взрыве я, от того, что расскажет «Первый канал»? Кого я выберу? С чего я начну? Это уже мой выбор. Поэтому я до сих пор не согласна с тем, что автора не должно быть. Мы есть.
Например, что-то надо попробовать, и я попробую. В кадре я что-нибудь выпью, съем, понюхаю, поморщусь. Рассказывала историю про сбор винограда: если я просто возьму виноградинку и буду рассказывать, что она горькая. Кто-то что-то понял? Мы вдвоем с виноделом пробуем этот виноград, морщимся. Это передает эмоции. Это и есть твое внутреннее восприятие того момента, который ты показываешь. Это то, что я запомнила со школы. Ну, а дальше федеральный канал, конечно, тебе дает возможности. У нас огромная команда. Я знаю, что бы со мной не случилось, любая ситуация: за мной погнались, моего оператора пытались выбросить с камерой в канал, – нам помогут, нас защитят. Это чувство команды и огромного-огромного великого федерального канала. Я это чувствую. Стараюсь, так скажем, соответствовать.
— Вы говорите, что пробовали разное во время съемок. Был сюжет, где пришлось попробовать страшное? Не только из еды.
— Я не буду считать прыжки с парашютом, хотя я это делала. Там был всего лишь один дубль. Я понимала, что второй раз ради меня самолет не сядет. Я должна была умудриться красиво, весело и непринужденно пройти какие-то устные курсы, что-то сказать в камеру и прыгнуть с парашютом. Я справилась. Естественно, мы пробуем все, все бывает. Из последнего, что было самым страшным – съела засушенных сверчков. Сюжет был про нанотехнологии, молекулярную кухню. Мы приехали на экспериментальную ферму, где этих сверчков разводят, где они поют, размножаются, а потом их запихивают в печку. Как сейчас помню: работает камера, мне подносят это блюдо. Я понимаю, что там какие-то личинки лежат хрустящие. Я улыбаюсь и слышу, как оператор говорит: «Ася, надо есть». А есть не хочется. Но сейчас работает камера. Все в эфир. Ну, а что? Зрители не поверят. И я их ела. Честно признаюсь, не так страшно, как я представляла. Хрустящие, солененькие, как фисташки. В горячие точки, понятно, наша работа. Но стараются как-то девочек беречь.
— Но Вы ездили…
— Редакция меня, конечно, миловала. Но было всякое. И такое, что я в положении ездила в Тунис, меня арестовывали, а нужно есть, ты не можешь больше голодать. У меня была анемия. Все же моя часть – это мирная Европа. Хотя и тут есть свои беспорядки, протесты. Есть риски, мы на них идем. Это работа. Мы не выбираем, куда ездить. Родина сказала надо, значит надо.
— Какое положение сейчас занимает журналистика? Упадок или, наоборот, процветает?
— Журналистика сильно трансформировалась. Но серьезная журналистика нужна. Сейчас, по сути, каждый человек журналист: снял, написал, отправил в социальные сети. Вот тебе и новость. Наша задача всё-таки идти ближе к аналитике. И этот запрос еще есть. Разобраться в этом огромном потоке информации, огромном количестве фейков. Я, бывает, могу шесть часов потратить на то, чтобы выяснить: вот эти три фотографии я могу использовать или это фейки? Журналистика ещё нужна, нормальная, не пропаганда. Я всегда говорю, в каком состоянии цензуры и страшного упадка находится итальянская журналистика, их жалко. И они сами этого не понимают. Почти 20 лет я смотрю итальянские каналы в основном, и поэтому могу говорить больше про европейскую журналистику. У журналистов довольно высокое положение в обществе в Италии, и они неплохо зарабатывают, но при этом это очень пожилая профессия. Работают именно люди в возрасте. Увидеть молодых можно, например, на «Sky». Но если говорить про государственные каналы – это беда. Это беда, и мне иногда жаль местных зрителей.
— Вы бы хотели это изменить?
— Работать на итальянском канале я бы, даже если бы заплатили миллиард, не стала, потому что документальные фильмы снимать, делать хорошие продукты – да, но у меня прекрасная работа, я рада, что работаю в этой ситуации, особенно на нашем канале. В битве за свободу слова они здесь ее практически убили, вытравили. Я домой прихожу, включаю итальянский канал и ем попкорн. На утро все выкладываю в канал, мы все смеемся.
— Какие темы для Вас самые интересные?
— Обожаю сарказм на грани шоу. Обсудить, как прошли похороны Папы, при том, что вообще похороны про другое, но рассказать очень аккуратно, подбирая слова, как эту возможность использовали мировые лидеры для совершенно других целей. Я люблю такие сюжеты. Люблю детали. Я их складываю в некий пазл, которые дают картину. Такие вещи мне очень нравятся. В последнее время моя любимая рубрика – про партизан. Ну, что можно сказать про партизан, которые погибли в Италии? Оказывается, это своя история: страшная, загадочная. Всех свозили сюда вагонами. Каждый раз, накануне майских праздников, 3–4 истории я вытягиваю. Накануне мы сделали потрясающую, очень трогательную историю. Я год к ней подбиралась. Мы сделали на две страны. Я в этот раз хотела показать, как в Италии погиб один из советских партизан, его зовут Гасан Камалов. И его искали 20 лет. Никто не знал, что он здесь погиб, потому что в то время, если ты попадал в плен, то приносили похоронку. И часто так бывало, что 20–25 лет родственники в Советском Союзе не знали: он погиб или попал в плен, потому что попасть в плен тоже была не очень хорошая история.
А наши партизаны, здесь, в Италии, умирали, освобождая не Советский Союз, а чужую землю. Это единственная страна Европы, а я весь мир объездила, которая до сих пор сдувает пылинки с наших могил. Мы рассказали историю, которую даже итальянцы до конца не знали. Они, конечно, каждый год, 25 апреля, в день освобождения от фашизма, приходят. Их 13 погибших плюс один наш. А я им рассказала, как его искали с лупой. Мы показали эти альбомы в его селе, в Дагестане. Я делала из Италии, а мой коллега, Саркар Магомедов, который с удовольствием поработал с темой, съездил в аул, где из поколения в поколение передают эту похоронку, фотографии с места захоронения и так далее. Это мои любимые сюжеты, в которые я вкладываю душу.
Люблю сюжеты, которые делаю на 100% я. Когда я делаю что-то от и до мое, когда я сама решаю: какие герои, куда я перемещаюсь, а вот за этими эпизодами я хочу съездить за 700 километров. Сюжет про Бонапарта – последний из таких больших, которые мы сделали. Ну что можно сказать про Наполеона? Все и так все знают. Я уговорила съездить на остров Эльба, где он всего-то провёл пару месяцев в своем заточении, а он там совершил революцию, людям унитазы подарил. Ну, как об этом можно не рассказать? Мы сюжет делали с помощью технологий, то есть я стояла, вокруг меня графика: в каком месте он сошёл на этот остров Эльбу, что он там натворил, как ездил на охоту, как революцию устроил. Я очень люблю предлагать, зная, что есть сюжеты, которые четко соответствуют моему стилю, и я могу сделать так, что это будет смотреться на одном дыхании.
Один из самых любимых сюжетов за последнее время, что я сделала, – это мы прошли с ключником Ватикана, который в 4 утра открывает все двери в Ватиканских музеях. Эта честь предоставляется раз в году одному из иностранных журналистов. Предложили мне. Мы приехали с несколькими камерами, и это тоже был только один дубль. Ключник идет несколько километров, открывает все двери, начиная от первой, огромной связкой ключей, которая весит четыре килограмма, включает везде свет, и последнее что я открыла лично – Сикстинская капелла. У меня был ключ, который, как в сказке в конверте, конверт в сейфе и сейф ещё где-то. Это сюжет, который до сих пор вспоминает наш редактор. Вот это про любовь. А так, всё нравится.
— Документальные фильмы делали?
— Делаем. Я с большим удовольствием взялась за рубрику «Италия с Асей Емельяновой». Туда мы выпускаем то, что нельзя вместить в формат «Вестей». Там уже делаем, что хотим, делимся опытом проживания в Италии. Я выбираю, предлагаю темы, что-то одобряется, что-то нет. Из того, что я давно хотела – три серии. Одна про пиццу: римскую и неаполитанскую. Люди едят и даже не знают ничего. Я нашла итальянского чемпиона по неаполитанской пицце и главного звезду мирового масштаба, тогда он ещё не был звездой, поэтому быстренько согласился на интервью. Мы снимали параллельно: и там, и там.
Потом я сделала очень клёвую серию про кофе. Вот это я должна была сделать. Я наконец начала спать спокойно после того, как она вышла. Я делала ее в форме «Дня итальянца». Естественно, снимали неделю, а в эфире это выглядело как день. Утро я начинала с капучино. У меня был сопитель. В обед мы пили моку, показали, рассказали почему в Италии стоимость фиксированная, откуда эта политика. И вечером мы пили кофе, в который добавляется алкоголь. Потрясающая серия была. Вообще серий много. Раз в месяц мы что-то стараемся делать.
Третья, о которой я говорила, была про жесты, подключила даже профессора по вербальной жестикуляции. Я принесла кучу фотографий с чемпионата Европы, где футболисты–итальянцы показывали жесты и попросила ее объяснить. Потом мы провели эксперимент. Я останавливала людей на улице, задавала вопрос, а они мне показывают жест. Это такие материалы, в которые мы действительно вкладываем душу и время, много времени, но делаем с большим удовольствием. Это моя какая-то отдушина от «Вестей», но, конечно, если время позволяет, потому что на первом месте всегда эфир. А тут нам нельзя опаздывать.
— Что самое важное в работе журналиста?
— Быть любопытным и честным. Уже не важно быть первым. А вот пока в тебе есть любопытство – ты журналист. Как только пропало, стало все равно – зритель это чувствует. Но я говорю только за телевизионную журналистику. К расследованию, например, я близко приближаться не хочу. Я уважаю людей, которые могут три года работать над одной темой и выпустить один фильм, но я бы так не смогла. Не мой характер. Я должна каждый день что-то давать в эфир. Максимум – две недели работать над специальными репортажами. Еще ответственным, убедительным и достоверным. Я, например, утром проснулась, включила в 7 утра «Sky», звоню в редакцию: «Ребята вот такая тема интересная!». Это огромная ответственность. Я решаю, что переведу и что пойдет в эфир. То есть из десятка новостей я решила, что ты завтра увидишь в моем канале, твоя мама увидит в программе «Вести». Поэтому надо быть самокритичным в том числе. Это тоже важно.
— Есть какие-то принципы, которых Вы всегда придерживаетесь и точно не стали бы нарушать? Помимо вышесказанных.
— Есть такие вещи, которые часто даже идут в ущерб моим сюжетам. Если я приезжаю, я не делаю сенсацию на пустом месте. Я понимаю, что показать убивающуюся мать, которая только что потеряла ребенка – это круто для рейтинга, эмоции. Но если она меня просит не снимать – я говорю: «Убери камеру, мы это снимать не будем». Я останавливаюсь, потому что для меня есть какие–то пределы нравственности. Я не абсолютный циник. Это часто мешает. Страшно представить, что видят наши военкоры каждый день. Понятно, что здоровый цинизм есть и у меня. Мы шутим, смеемся над не всегда смешными темами, но это не цинизм в том смысле, когда ты можешь включить камеру и снять то, что никто не снял, вот эти все эмоции. Но я потом с этим спать не смогу. Есть вещи, мои моральные внутренние принципы, которые я переступать не буду. Или бывает мы записываем интервью, человек сказал лишнего. Я понимаю, что он может лишиться должности, потому что просто сказал лишнего, не подумав. Да, было такое, что я не выдавала его ответ, хотя он было записан. И не жалею об этом, потому что в тот момент я поняла, что он действительно так не думает. Но при этом, если я выведу это в федеральный эфир — будет практически приговор.
— Произошла ли с Вами профессиональная деформация? Побочные эффекты от работы журналиста.
— Да. Это ужас. Неделя моей жизни — это год жизни обычного человека. Когда ты утром снял похороны Папы, потом переметнулся в путешествие на север, потом прыгнул в поезд, чтобы снять вон ту заготовочку. Ощущение, что ты отсутствовал не сутки, а 28 дней. Бывали месяцы, когда я приезжала, меняла чемодан и уезжала. Деформация заключается в том, что я не могу провести отпуск 7 дней, лежа на шезлонге, для меня это очень непросто, когда ничего не происходит. Стираются границы и побездельничать, поваляться уже не получается. Это страшно, потому что иногда нужно быть дома. Я понимаю, что мои близкие, даже собака, — заложники. Это профессиональная деформация и цинизм, когда тебе скучно, тебе неинтересно, если ничего не происходит. Это не жизнь. Уже все. Красную линию переступила очень давно.
— Если бы можно было вернуться назад, Вы бы что–то поменяли?
— Нет, ни за что. Еще раз повторяю, дети должны быть благодарны судьбе, что места в гимназии не было. Но я долго бы там, конечно, не протянула преподавать искусство.
— В принципе преподавать не хотите? Передавать опыт и знания молодым студентам.
— С удовольствием делюсь опытом! Когда меня просят, я провожу онлайн–лекции, работаю в приемной комиссии онлайн. Недавно проводила про информационные поводы. Но все же журналистика — это прикладная дисциплина. Как можно ей научить? Вот, возьмите, начните фразу с этого, а потом добавьте это. Это же техника. Но нужно базовое гуманитарное образование, читать много–много, развиваться, смотреть, что происходит в мире. Дети, которые сейчас становятся журналистами, они более счастливые чем мы, у них очень много возможностей: найти, написать, поговорить с более опытным человеком. Мы учились на подножном корме, как я говорю. И на приемной комиссии, когда чувствую, что талантливый ребенок «плавает», я ему задаю информационный вопрос: сколько стран в Евросоюзе? Кто президент Франции? Окей, хорошо. Ты талантливая, написала сочинение, но базовых знаний нет.
— Как находите баланс между семьей и работой?
— Я расскажу пару случаев, которые говорят сами за себя. На первую съемку я выехала с дочерью, когда ей было десять дней. Меня попросили записать Микеле Плачидо, знаменитого итальянского актера. Тогда был такой проект, когда известные по всему миру актеры читали. Микеле Плачидо долго не возвращался со съемок. Мы ждем час, два. Он приходит злой, голодный, смотрит на меня, говорит: «Ну что? Что нужно делать?». Я говорю: «Взять, прочитать отрывок из Толстого, как мы договаривались с вашими продюсерами». И вдруг у меня в переноске начинает плакать ребенок. Он спрашивает: «Что это?». Ну, я быстро, говорю, покормлю и вернусь. Когда Микеле Плачидо узнал сколько ребенку дней, сказал только: «Безумные русские женщины». Это о многом говорит. А так, она со мной на интервью ездила. Проблемы начались, когда я начала в командировки ездить. С ребенком сидела моя мама. Я там между съёмками: утром кашу сварю, лечу в Париж, потом развернусь, прилечу, и успею еще сказку прочитать. Я все успевала. В Италии каникулы вот только закончились. Я ей обещала забраться на Пизанскую башню. Утром собрала чемодан, еду для собаки. Понимаю, что у меня есть три дня, никто не тронет, потому что мы вот только выпустили большой сюжет. Садимся в машину, на утро уже куплены билеты в музей Феррари, раздается звонок: «Ася, Папа Римский умер». Поворачиваю голову, смотрю, как сползает по сидению мой ребенок и говорит: «Окей, мама, я поняла, на башню мы опять не лезем. Такая у мамы работа».
Каникулы закончились, она приходит в школу, четвёртый класс. Учительница спрашивает: «Дети, как вы провели каникулы? Кто куда ездил?». Все подняли руки, кроме дочери. Учитель у нее спросил, на что ребёнок сказал: «На похоронах Папы Римского». У всех ребят, естественно, шок. Она со мной была в Париже, в Лозанне, в Берлине. Она видит вещи, которые не видят другие дети, но и не видит нормальные вещи, которые дети должны видеть. Мы не можем пойти покататься неделю на лыжах, только если во время отпуска. Я не могу выключить телефон, не могу пропасть больше, чем на полчаса. Есть поговорка: «Не количество времени, а его качество имеет значение». Я знаю, что могу отсутствовать два дня, а потом проведу время с ней качественно, весело, классно. Мы часто работаем в выходные, потому что в воскресенье выходит «Вести недели». Это не то, что зрители смотрят в 20.00. На Владивосток мы выходим в 12 по Москве. Значит, версия на Владивосток – это ночной длинный монтаж, а еще нужно сдать материал. Я не сплю. И когда у всех начинается выходной, я никакая. Но при этом мы поехали кататься на велосипедах. Потому что я знаю, что следующую ночь я посплю. А сейчас не могу.
— А если бы Ваш ребенок пришел и сказал, что тоже хочет стать журналистом, вы бы его поддержали или нет?
— Ну, помогу. Это ее выбор. Она знает, что это такое, есть личный пример под боком. Я ей дала много, но и многое, может быть, не додам.
— Со стрессом часто на работе сталкиваетесь?
— Постоянно. Стресс – это наша работа, условие. Просто нужно уметь его контролировать, управлять своими эмоциями. Иногда нужно просто посчитать до 10. Если в 20 часов 3 минуты ты в эфире, ты не можешь выйти в 20 часов 5 минут. Ты не можешь сорвать сюжет.
— Без стресса невозможно?
— Это нужно. Стресс – это включено. Я не рассказываю про отпуск. Я не журналист канала «Путешествие». У нас вот Папа умер. Все. Через секунду включение.
— Были какие-нибудь ситуации, когда Вы сильно понервничали? Во время сюжета, например.
— Длинный список. Самая страшная история, когда ты ничего сделать не можешь. Ты понимаешь, что все зависит от тебя, но от тебя ничего не зависит. Это старая история, сейчас, конечно, везде есть интернет. Но несколько лет назад, чтобы перегнать материал на 20.00, ты должен был найти либо местное телевидение, либо спутник, агентство, которое дает такие услуги. Ты едешь, встал в пробку. Все. Ты ничего не можешь сделать. Ты не успеваешь. Ты мимо эфира. Но честно скажу, на моей памяти, это было 1 или 2 раза. Просто не вышли. А это страх. Это ужас корреспондента. Самое страшное, что может с тобой случиться.
— Как Вы боретесь со стрессом? Как отдыхаете, проводите свободное время?
— Я очень много времени провожу в спортзале. Люблю жесткие силовые нагрузки и кардионагрузки. Я 4 раза в неделю хожу. Еще бокс, велосипед. Моя любимая тренировка в 7:15 встать, натощак, тренироваться час, проехать 20 километров под страшной нагрузкой. Сжечь 700 калорий. Все, день у меня обеспечен. Я без спорта бы не могла. Спорт – это мой допинг. Плюс я люблю готовить. Очень люблю ходить на курсы, когда позволяет время. В Италии хорошая, высокая кухня, и можно записаться на курс, приготовить карбонару с каким–то шефом со звездой Мишлен. Вот тут у меня отдушина. Дома люблю готовить. В России не готовила. Это вообще было не мое. Но спорт, наверное, на первом месте. То есть это то, что дает сбросить этот стресс.
— В чем находите мотивацию работать, продолжать снимать?
— Если я об этом не скажу, мир не узнает. Это мой лозунг. А как вы без меня–то там. Ну, это, я утрирую, я шутя, но вообще так и есть. Мотивация в том, что есть еще куча вещей, которые я хочу рассказать. И могу рассказать так, что это будет интересно, важно. И кто–то должен это рассказывать. Если бы я на прошлой неделе не убила себя, оператора, не доехала бы на эту церемонию, где помнили Гасана Камалова, вспоминали в этой итальянской деревне, которая крохотная, это не показал бы никто. А там, в ауле, в Дагестанской области, два года этого ждали, они же мне письмо написали: «Уважаемая Ася Валерьевна, мы посмотрели ваш фильм «Партизаны», который вы сделали в прошлом году. И с большим разочарованием говорим, что опять вы не рассказали про нашего». И я на такие письма отвечаю. Я спать не могу, я должна это делать. У меня Папа умер, у меня были все причины отказаться: по три прямых включения, сюжеты на восемь, я не сплю. Я никакая. Ехать 600 километров туда, ради часа съемки, чтобы потом 600 километров возвращаться, утром стоять на похоронах, а я это сделала. Если бы нас там не было, не было бы и этого сюжета. Такая же мотивация – я делаю то, что хочу. Я говорю: «Да, я хочу эту мозаику. Да, я знаю, что нужно встать в 4 утра, доехать, снять мозаику, потом вернуться». В прошлом году из-за мозаики мы 500 километров проехали. Туда только, потом еще обратно.
Это мотивация, потому что я знаю, что есть вещи, которые вообще никто никогда в жизни не показывает. У меня такая история была этим летом. В Первую мировую войну, в итальянских Альпах была война на высоте 2–3 тысяч метров. Там выживать невозможно. Наши пленные русские пушки тащили на себе, умирая, там они и оставались. И там построена наша русская церковь. Естественно, деревянная, она охраняется, но туда можно попасть только один раз в месяц, когда уходят снега. И пришла идея принести туда икону. Я сама за этой иконой съездила в Петербург. Мы понесем ее в следующем году. В этой церкви не была ни одна камера мира, ни одна. А там наши замерзали. Ну как? Если мы не покажем, кто об этом узнает? Я идеалист в этом плане.
— Что такое результат? Вот как понять, что все получилось?
— Когда зрители пишут. Это самое главное. Вот возвращаясь к этой истории, она очень прикольная, что мы сделали этот сюжет про нашего партизана. В 7 утра мне прислали смс: «Когда я вижу такие сюжеты, именно в этот момент, мне не так стыдно, что я итальянец, спасибо вам». Совершенно незнакомый мне человек это написал. То есть российская группа, не итальянский канал, поехала показать, что делают итальянцы с памятью наших партизан. Вот это результат. Я чувствую и знаю, что был хороший сюжет. Ну естественно, пришло «Спасибо» от тех внуков, правнуков погибшего партизана, которые мне письмо писали. Так что теперь, я могу спать спокойно. Жители аула счастливы, память сохранена. И итальянцам понравилось. Все, результат.
— Хороший журналист тот, кто идет до конца?
— Нет, надо уметь остановиться. Как раз про границу с тем, что снимать и выпускать, а что нет. Ты можешь стать известным журналистом, если пойдешь до конца. Но сможешь ли с этим спать?
— Тогда кто такой хороший журналист?
— Который спит спокойно. Не идет в разрез и не противоречить своим собственным моральным убеждениям и тому, что требует от него редакция, потому что это работа, должен найти ту золотую середину. Всегда быть в эфире, когда тебя хотят.
— Говорили про литературу, необходимость читать, иметь большой, широкий кругозор. Что дает чтение?
— Грамотность. Мы уходим от шаблонов. «Самым ранним утром» – это все от недостатка чтения. Я безумно благодарна за то, что меня заставляли читать. Безумно. Нас прямо заставляли в Вологодском университете. Тогда не было каких–то подсказок, нужно было все прочитать, чтобы ответить на вопрос: «Какого цвета были шторы у Коробочки?». Когда я слышу что–то, рефреном у меня идут аналогии и я легко воспринимаю и соединяю. Философия очень важна. История важна. Благодаря истории находить параллели легко. Например, идет прямое включение, и тут что–то приходит на голову, и понимаешь, что так легко и изящно, не напрягаясь, даешь в эфир прекрасную параллель, которая только что пришла в голову. Это уже аналитика. Это базовое образование, исторические факты. Оно убивает оппонента, дает тебе вес.
Я помню, когда мы ездили в Сербию, мы снимали анклавы. А я бомбардировки Белграда застала, когда еще училась в университете. Это для меня было очень далеким, но без этого, я, как журналист, не могу состояться. Я не могу уехать в Сербию и не знать истории, не знать, где разбомбили, какое посольство пострадало, сколько людей погибло, где остались следы. Бывает, что нет времени залезть в интернет и спросить. Вот эта база Википедии в голове всегда должна быть.
— Какую книгу посоветуете прочитать?
— Моя любимая – «Три товарища». Еще «История государства Российского» Карамзина, «Война и мир», Достоевский. Без Достоевского, наверное, я бы не сложилась как человек. Там вечный выбор между плохим и хорошим. Я, когда говорю, где нужно остановиться, я вспоминаю Достоевского. А еще читать газеты надо. Именно, кстати, для того, чтобы понимать разницу между хорошей статьей и плохой статьей, хотя написано может быть про одно и то же событие. Ну... А все остальное – базовая классика. Я люблю XIX век.
Беседовала Карина Рубцова
