— Сколько лет вы работаете журналистом?
— Мне 27 лет, я работаю журналистом в информационном агентстве ТАСС уже где-то лет 5. После выпуска у меня сразу как-то вышло, потому что я сначала работала в местном СМИ. После я вынуждена была уйти, и мне очень повезло, я попала в ТАСС, потому что они тогда искали корреспондента.
— В каком возрасте вы выбрали журналистику?
— Мне, честно говоря, не хотелось быть журналистом первоначально. Я хотела заниматься книгоизданием. Когда ты гуманитарий, тебе очень нравится книжки читать. Я была жутким социофобом, вообще не желала с людьми общаться. Первоначально думала, что я буду поступать куда-то на издательское дело.
Но почему-то я не нашла такой специальности где-то поблизости, в Сибирском федеральном округе. И моя мама мне такая, вот: «Ты же любишь писать, вот есть Новосибирский государственный университет, факультет журналистики, давай попробуй». Вот мы и приехали сюда на подготовительные курсы.
Когда ты чувствуешь, сколько ты усилий на самом деле в это вкладываешь, потому что это требует какой-то дополнительной подготовки, кроме ЕГЭ, ну, жалко от этого отказываться. И в итоге я поступила.
Мне всегда нравилось, конечно, что в факультете журналистики люди прекрасные, однокурсники, просто очень творческое комьюнити. И в то же время это люди, у которых ты сам многому учишься. Все они, оказывается, это люди с разным жизненным опытом. Тоже очень по-разному они пришли к журналистике. Я очень рада, что мне удалось познакомиться со своими однокурсниками. С некоторыми по работе ещё пересекаемся. Благодарна всем журналистам за это.
— Всё вас устраивает в работе сейчас?
— Ну, не прям уж, постоянно есть какие-то рабочие моменты, мне кажется, это на любой работе есть. Но в ТАСС это так устроено, что периодически появляются какие-то новые требования, и это немножко не устраивает. С другой стороны, любое СМИ развивается, и ты развиваешься вместе с ним.
Когда я приходила, от нас не требовали того, чтобы мы, например, что-то снимали, но сейчас вообще формат изменился. Сейчас мы должны быть мультимедийными, должны уметь снимать. Хотя, когда я училась на факультете журналистике, у нас было разделение печать, радиовещание и телевидение. Печатников вообще не учили держаться в кадре. Приходится учиться на ходу.
— Как сильно изменилась журналистика с вашего выпуска из университета?
— Мне кажется, всё равно чуть-чуть то, чему нас обучают, отличается от того, что происходит на практике, потому что немножечко всё романтизировано, когда ты учишься. То есть тебе кажется, что ты будешь писать большие тексты какие-то на важные темы. Вот когда ты приходишь в реальную работу, оказывается, что очень многое здесь — это какая-то рутинная работа, из разряда новостей.
Как будто бы, когда я училась, этому очень мало уделялось времени. То есть у нас на первом курсе в одном семестре было преподавание новостей, и как-то сразу же оно завершилось. И больше этому не уделяли внимания. А когда ты приходишь и начинаешь работать, оказывается, что новостей-то писать не умеешь. И всё познаётся в работе с редактором, который учит себя как будто бы с нуля.
СМИ сегодня стали более мультимедийными. Законы у нас, конечно, очень сильно изменились за всё это время. Когда я начинала работать, всё было гораздо либеральнее. Всё было гораздо проще в плане законодательства. Всё меньше боялись, было меньше ограничений. В том числе на съёмку других людей, на то, чтобы какие-то определённые темы писать. И сейчас уже, конечно, всё по-другому. Ну, и количество СМИ уменьшилось с тех пор. Рынок как-то чуть-чуть сжался.
— На какие темы вам нравится писать?
— Ох, мне вообще нравилось писать про политику, потом как-то политика «схлопнулась» в нашей стране. Потом, когда меня уже взяли в ТАСС, мне сказали, что берут на должность корреспондента, который занимается социальной информацией и культурой.
Это довольно тяжко для работы в агентстве, потому что очень трудно пропихивать на федеральную ленту новости местные и региональные про культуру и социалку. Потому что это не очень ценится сейчас. Я сейчас имею возможность смотреть, сколько материалы собирают просмотров, культурная и социальная журналистика, конечно, очень малоинтересна аудитории.
Позже случилось так, что у нас изменился четвёртый редакционный состав, я перешла на криминал и ЧП. Не скажу, что мне это сильно нравилось, но это собирает определённые просмотры всегда, если это какая-то страшная история.
Получается, что в какой-то момент мне казалось, что всё уже было. И самолёты падали, и шахты взрывались, и лавины, и сходы поездов, и чего только не было. Вот, мне кажется, я их все перепробовала. И это нарабатывает определённый опыт, потому что работа в агентстве — это работа с ЧП, особенно в регионах. Потому что человеческие трагедии приносят очень много трафика в СМИ.
— Сильно страшно писать о таких трагедиях?
— Ну, как сказать, в какой-то момент появляется цинизм в работе в этом плане. Потому что тебе нужно как-то дистанцироваться от того, с чем ты работаешь. Понятное дело, что мы очень часто получаем информацию прямо от людей, которые находятся там, на месте событий. Всё равно хочется, на самом деле, меньше соприкасаться с человеческим горем, чтобы как-то держать себя в руках. Но выходит очень по-разному.
В 2021-м году был взрыв на шахте Листвяжная. Я помню тот момент, когда мне нужно было обзванивать родственников шахтёров, которые находились под землёй. Ты думаешь каждый раз о том, как правильно подобрать слова, чтобы тебе что-то рассказали, это же твоя работа. И это довольно тяжело. Я просто помню, как ночью лежала, плакала, думала, что я больше не могу просто звонить этим людям. Как бы это выше моих сил. Просто, когда ты чуть-чуть отстраняешься от этого, гораздо легче, мне кажется, с этим работать.
В этом плане я очень восхищаюсь людьми, которые работают непосредственно с участниками трагедии, потому что, мне кажется, это очень тяжело и для журналистов, и для психологов.
— А как, по вашему мнению, справляться со стрессом и выгоранием в профессии журналиста?
— На самом деле, нужно переключаться, отвлекаться от всего этого по-человечески, не фокусироваться только на работе. Мне кажется, в СМИ непрерывного действия, когда там 24/7 должны за всем следить, это делать очень сложно. Я помню, когда только начинала, я пошла на пробежку, а потом получила такой нагоняй от своего редактора за то, что я пошла и не взяла с собой телефон. Он мне говорит: «Ты должна быть всё время на связи, вдруг что-то произойдёт, а ты не с телефоном, я тебя где должен искать?» Ну, и ты такой «Боже, что я наделала!» и тогда ты понимаешь, что ты в туалет с телефоном, в душ с телефоном, ешь с телефоном, ты всё время с телефоном. Ты всё время должен быть на связи. Это очень сложно, ты живёшь в состоянии перманентного стресса, который вроде и не сильный, но ты не можешь отвлечься, ты не можешь расслабиться.
В некоторых случаях это может реально к каким-то заболеваниям привести, даже не только к выгоранию, но язва может развиться, вы просто перманентно в стрессе. Поэтому нужно в какой-то момент договариваться с коллегами, что у вас, например, будет час, когда вас не будет, чтобы вас подхватили в случае чего.
Ну, и переключаться на какие-то вещи, не связанные с работой, чтобы не фокусироваться на этом. Например, на спорт. У меня был коллега, молодой человек, который занимался танго, потому что ему нравилось. Он такой вот здоровый парень, ему нравилось заниматься танцами, потому что это его переключало на другой вообще способ взаимодействия с миром.
У нас в редакции какой-то момент были психологи даже, то есть ты мог позвонить корпоративному психологу и поговорить с ним о том, что ты себя ужасно чувствуешь, ты только что очень много разговаривала с людьми на всякие стрессовые темы. В какой-то момент убрали эту ставку корпоративного психолога, стало очень грустно.

— Какими качествами должен обладать хороший журналист?
— Мне кажется, хороший журналист должен обладать самодисциплиной и способностью к планированию, к тому, чтобы предугадывать дальнейшее развитие сюжета. Потому что меня эта работа приучила к тому, что я должна знать, что я буду делать завтра.
Моя работа непредсказуема, кажется, что ты себе планируешь что-то одно на день, а может произойти что-то совершенно другое. Мой коллега недавно ходил в суд, он написал заготовки новостей на несколько решений суда: суд смягчил меру пресечения, суд её ужесточил, оставил в силе. Все три варианта у тебя наработаны, тебе остаётся только цитату вставить, и новость выходит. Потому что ты должен предугадывать, ты знаешь, как работает эта система, и ты предполагаешь, какие варианты могут быть.
Можно сказать про стрессоустойчивость, но я думаю, что совершенно стрессоустойчивых людей нет, они просто самоубеждают себя, говорят, что могут всё, а это просто вид самообмана. Мне кажется, что предел есть у всего, у любой стрессоустойчивости. В каком-то плане нужно уметь другим говорить нет в каких-то вещах. И самому себе говорить, что я, вот, сейчас не могу, мне надо остановиться, передохнуть. Не надо пытаться на морально-волевых какую-то работу делать, потому что это просто не приводит к чему-то хорошему.
Наверное, нужно уметь постоянно развиваться и понимать, что сегодня ты занимаешься одной темой, а завтра будешь заниматься совершенно другой, даже если ты какую-то специализацию выбрал, например, культуру. Это, в общем, не очень легко, потому что оказывается, что нужно знать очень много литературных произведений, балет, оперы. Нужно хотя бы на уровне Википедии знать.
— Есть ли какой-то личный ориентир, журналист, за которым вы наблюдаете?
— Да я много за коллегами смотрю. Когда я училась, помню, мне очень нравились тексты Олеси Герасименко, она на ВВС работала. Мне, в принципе, очень нравились лонгриды, они мне до сих пор нравятся. Это очень интересно почитать, но как будто бы немножечко ушёл вот этот формат. Мы раньше верстали на Tilda и делали большие лэндинги, но сейчас, возможно, это очень затратно.
Прям какого-то конкретного журналиста нет, чтобы я за ним наблюдала много. Ну я просто слежу за тем, что в принципе в отрасли делают. Сейчас, конечно, нет такого. Раньше мы сидели на собеседовании, говорили: «Мой кумир Владимир Познер». Мне кажется, сегодня такого гораздо меньше, за всеми понемногу, наверное.
— Возникало ли желание из-за трудностей расстаться с работой или немного изменить профиль?
— Я недавно слышала про свою коллегу, которая работала в газете «Коммерсантъ», потом ушла в IT-сферу. Она переучилась на программиста и ушла, по-моему, разработчиком в «Яндексе» работает. В какой-то момент, я помню, что даже собеседовалась на обучение нейросети у «Яндекса». Есть такое направление, когда нужны гуманитарии для того, чтобы учить нейросети, чтобы она релевантно отвечала на вопросы. Но как-то у меня не пошло.
В целом, как будто бы сейчас смежные отрасли есть. Нас ещё всё время пугают тем, что нейросети-то скоро придут и начнут за нас новости писать. Я такая: «Скорее бы уже блин!», мы начнём наконец какой-то другой творческой работой заниматься. Но пока что всё не так.
Всегда есть проблема такая, что в тех местах, где много платят, там скучно. А в тех местах, где интересно, платят мало. Вот эта вот дилемма, она остаётся на протяжении всего времени. Поэтому, мне кажется, для любого человека важно найти этот баланс, чтобы и платили как бы пассивно, чтобы ты себе мог обеспечить, в то же время, чтобы тебе было интересно и совсем скучно.
— Что вы думаете про нейросети в профессии?
— Я сейчас пишу про науку. Иногда смотришь на какие-то термины и думаешь «Господи, что это такое?» Особенно меня, конечно, пугает больше всего молекулярная биология и химия какая-то, потому что это ужас. И когда ты можешь просто спросить у нейросети, что это такое, это существенно обращает жизнь. Я видела, что в Екатеринбурге есть телеканал, Который полностью перешёл на то, что им сюжеты собирает нейросеть. Но там, в чём принцип: она сама-то оригинально не может придумать материал. То есть контент, по идее, ты всё равно будешь для неё поставлять. Она не пойдёт за тебя разговаривать с людьми.
Видно, когда ролики на YouTube озвучивают боты, видно, когда новости тоже пишет нейросеть. Пока что нет вот этого ощущения, то есть она не похожа на то, как это делает человек. Когда это станет настолько хорошо сделано, что ты не будешь этого замечать, тогда, мне кажется, можно от каких-то вещей отказаться.
Я, в целом, с оптимизмом на это смотрю. Мне не кажется, что они нас заменят, и это будет ужасно и страшно. Мне кажется, что они должны упростить нашу жизнь в каких-то моментах.
— Представим, что нейросеть уже пишет новости за всех, чем бы тогда вы занялись?
— Мне кажется, у всех обладателей творческой профессии есть такая идея, что они должны стать писателями, то есть можно перейти уже по ту сторону и начать писать книжки с воображаемыми персонажами, абсолютно не про людей. В прошлом году я ездила на тренинг по культурной журналистике, там я встретилась с девушкой, ей 25, и у нее вышла книжка. Вот просто она написала, и у неё вышла. Я такая: «Вау, я просто восхищаюсь! 25 лет, и у тебя уже книжка вышла».Это супер, мне кажется.
— Какой самый интересный материал для вас был за всю работу?
— У меня была совершенно замечательная история. Я была на каком-то форуме, и там, значит, заместитель главы ФСИН начал рассказывать о том, что они хотят создать исправительные центры для айтишников, чтобы они там работали на компанию. Он это на полном серьёзе говорит, я к нему подхожу, говорю:«А расскажите поподробнее!» Он мне это всё рассказывает замечательно, я пишу, у меня выходит новость. Это просто было везде. Вот в тот день я свою новость видела буквально везде, её цитировали все. И что самое забавное, эти ребята из ФСИН воспринимали это как положительный пиар, они потом ко мне подошли и такие: «А вы про нас написали, такая классная история».
То есть они не видели в этом никакого репутационного ущерба для себя. Им казалось, что это они очень классно придумали. Вот, такие вот забавные истории случаются. Ну, как будто бы ты больше фокусируешься на том, что приносишь какой-то трафик от сети или нет.
Может быть, интересно, когда ты очень сильно героем вдохновляешься, как-то соприкасаешься с ним. Я, наверное, уже не такая романтичная, скажем так. Я ещё помню какие-то знаковые вещи из разряда, что что-то я первая достала, и это потом условно все цитировали. Упал самолёт, достали чёрные ящики, я первая дала, что их достали, что-нибудь такое.
Вот такого формата скорее вещи, запоминается, что ты это сделал и это принесло что-то агентству, потому что у нас сильная корпоративная солидарность. Ты чувствуешь себя частью чего-то большего, чему ты приносишь пользу.
— Как вы можете характеризовать успех в журналистике?
— На самом деле, журналистов много, каждый для себя по-своему успех определяет. Это какая-то работа в моменте, где ты оказываешься впереди всех. Я работаю в новостной журналистике, а она долго не живёт, она вообще часто живёт один день, поэтому один день ты успешный журналист, а завтра эту эстафетную палочку кто-то другой перехватит. Это нормально.
Наверное, всё время какой-то такой удачи не будет. Мне кажется, что иногда журналистские успехи — это немножечко удача. Тебе повезло оказаться в определённое время, в определённом месте и с определённым человеком поговорить. А в итоге это оказалось очень важной информацией.
— Насколько важно сейчас журналисту уметь работать социальными сетями, новыми технологиями?
— Мне кажется, что важно даже не столько журналисту, сколько СМИ как организации уметь работать со своими социальными сетями. Потому что люди уже не ходят на сайты, люди просто в соцсетях потребляют информацию. Даже не в соцсетях, сейчас, кажется, «Вконтакте» и «Одноклассники» не запрещены и не заблокированы, люди стали потреблять контент в мессенджерах. Поэтому как будто бы нужно на этом фокусироваться. Другой вопрос, что иногда трафик привлекают вещи, которые не являются сильно социально значимыми. Людям, например, интересно почитать, когда у них вода горячая отключится в микрорайоне.
То есть у меня выпускающий редактор в Москве это не возьмёт, нам это незачем, а людям, в принципе, про такое интересно читать. То есть всегда существует вот этот вот раздел между тем, что значимо и тем, что может принести трафик. А самому журналисту в соцсетях нужно иметь какой-то перечень страниц или людей, которые тебе могут интересный контент поставлять.
Условно говоря, в Новосибирске есть мастер микроминиатюры, который делает что-то внутри игольного ушка, например. Это входит в Книгу рекордов России, Книгу рекордов Гиннеса. И он больше нигде, кроме как в социальных сетях, ничего не выкладывает. Естественно, можно ему позвонить, поговорить, мы периодически так и делаем. Следить за ним приходится в соцсетях, где он публикует свои работы.
— Какие вам встречались запоминающиеся герои?
— Я сейчас пишу очень много про науку, меня вдохновляют на самом деле очень эти люди. Недавно мы в марте ходили в клинику Мешалкина, я писала тексты, мой коллега снимал. Тогда китайский хирург удалённо проводил операцию нашему пациенту по устранению аритмии. Ты за этим смотришь, невероятно восхищаешься вообще этими людьми.
Что мне всегда в них нравится, люди из науки совершенно без «звезды» вот этой. Они очень интеллигентные всегда, несмотря на их огромный бэкграунд образования и невероятные научные достижения, они с тобой разговаривают очень по-человечески, как-то доступно стремятся тебе рассказать о своей работе. Меня это всегда очень подкупает, я ими очень восхищаюсь в этом плане.
Кстати, за спортсменами тоже как-то раз это замечала. Я работала на чемпионате мира по подводному спорту. Вот есть там чемпион мира какой-нибудь, ты к нему подходишь, он с тобой совершенно спокойно говорит.
Хуже, когда ты подходишь к человеку, который постоянно общается со СМИ, и вот он с тобой сквозь зубы разговаривает, какое-то непонятное высокомерие появляется. Мне кажется, что такие люди должны понимать, что у публичности есть плата. Плата у этой публичности в том, что тебе приходится общаться со СМИ.
— Какой вы сейчас ощущаете журналистику в России?
— Наверное, она сейчас очень сильно зацензурирована, потому что очень много есть разных ограничений, в том числе законодательных. Всё это затрагивает публикации на темы, которые людям кажутся социально незначимым, поэтому сейчас создавать новые медиа довольно тяжело и в старом выживать иногда очень тяжко.
Была история: силовики проводили очень много рейдов против мигрантов. У нашего агентства была такая позиция: если мы пишем, например, про преступления, совершённые мигрантами, то не акцентируем внимание на национальности преступника. Вроде бы это и не цензура, а вроде такая позиция агентства.
У силовиков совершенно другая ситуация. Я помню, разговаривала с пресс-службой, и мне кто-то сказал: «А нам наоборот говорят писать о том, что это, например, совершил азербайджанец, нужно акцентировать внимание на мигрантах».
— Ну и, напоследок, это интервью прочитает много студентов-журналистов. Дайте совет, который когда-то помог вам в обучении.
— Во-первых, я очень советую ребятам на практику обращать внимание, потому что хочется, чтобы вы выбирали СМИ, которые вам действительно по душе, чтобы вам там нравилось. Я понимаю, когда ты учишься, ты немножечко относишься к этому как к обязанности. Просто важно то, что, когда ты выходишь на рынок труда, тебе нужно иметь знакомых в разных СМИ. Не хочется, чтобы вы шли на нелюбимую работу просто потому, что нет никакого выхода больше. Хочется, чтобы вы всё-таки нашли какое-то СМИ по душе. Пусть необязательно это будет СМИ, но всё равно очень много сейчас для медийщиков работы. Да, может это будет не СМИ, но вы будете создавать контент, то же самое.
Нас в ТАСС предупреждают, что будет кто-то из практикантов, но мы, на самом деле, всегда открытые. У нас корреспондент в Томской области преподаёт где-то, а на Урале, по-моему, ребята даже какую-то кафедру у нас открыли.
Во-вторых, сохраняйте все связи. Как мне кажется, это очень важно, чтобы потом, когда время пройдёт, вы знали людей в комьюнити, к которым вы можете обратиться по разным вопросам. У вас был знакомый фотограф, потому что вы когда-то учились вместе, и у вас хорошие отношения. То есть вы можете этому человеку предложить работу, и он согласится, например.

Беседовала Ксения Назмутдинова