Гуля Балтаева — о том, как стала корреспондентом, почему выбрала именно журналистику культуры,
опыт работы на ВГТРК и совет начинающим журналистам.
опыт работы на ВГТРК и совет начинающим журналистам.
— Начать хочется с вопроса о вашем профессиональном пути. Вы прошли большой путь до журналистики: учились на вечернем отделении филфака, были художником, комсоргом. Но что вот стало тем самым поворотным моментом, после которого вы поняли, что журналистика — это ваше? Был ли он вообще?
— Обучение не вечернее, но заочное, что не принципиально, но просто фактически. И я даже не помню, чтобы было чего-то такого поворотного. Просто мне всегда нравилось читать, узнавать, общаться, слушать.
Вообще я родилась в Самарской области и жила в Ташкенте. Когда была совсем маленькой, мои родные уехали в Узбекистан по работе отца. Папа был инженером, мама работала детской медсестрой. Потом, когда Советский Союз развалился, и все республики решили вспомнить про своё прошлое, поднять самосознание и обратить внимание на титульную нацию, русскоязычным людям пришлось из Узбекистана уезжать.
И мы поехали в Москву, откуда родом были родители моего первого мужа. И с ребёнком втроём оказались в столице. Находясь в декретном отпуске с малышом, я начала много слушать радио. Тогда это всё только-только появилось и было в новинку.
Середина 90-х, когда везде эксперименты были, на радио “Эхо Москвы” начались прямые эфиры, где были дискуссии обо всём на свете. После того, как в СССР было абсолютно фрустрированное, закрытое телевидение и радио, началась абсолютная свобода. И в какой-то момент я увидела в эфире программу, которая называлась «Неполитические новости». И там были только премьеры, только вернисажи, выставки — всё только то, что касалось культурных проектов.
И я подумала: «..неужели так можно?» Без политики, без экономики, только о прекрасном. И мне показалось, что рассказывать, как там рассказывается, я тоже смогу, несмотря на то, что не имею профильного журналистского образования. В основном в этой программе работали студенты: талантливые, хорошие, любопытные. Но студенты еще только начинающие свой путь, и, видимо, это позволило мне понять, что так я тоже могу.
— Получается, с какого канала вы начали?
— Такого канала сейчас нет в эфире. Его уже заменили, переименовали в НТВ. Канал назывался «Российские университеты». И там показывали в основном образовательные, культурные программы.
И на этом канале шли новости, которые сделал продакшен Миши Москалева (прим. ред.: продюсер). Он набрал талантливых ребят, студентов. Я присоединилась к ним и мы могли по три съемки в день провести: что-то снять, бегом смонтировать, выдать в эфир, потом опять поехать на съемку.
Сейчас, когда ты работаешь в новостях, и там одну историю можно “обсасывать” чуть ли не полмесяца, это кажется чем-то невероятным, эти скорости. Но тогда вообще не казалось это чем-то сложным, страшным, странным. Наоборот, все как-то было очень интересно.
— Вот, получается, вы с декретного отпуска сразу в такую гущу культурных событий запрыгнули?
— Да, да. В Москве же всегда есть выбор, куда пойти, что делать.
— А какой вид искусства Вас, как культурного журналиста, цепляет сильнее всего? И почему?
— Ну, вообще любовь ко всему искусству у меня с детства от папы, который, несмотря на то, что был пролетарского происхождения, всегда хотел учиться, образовываться, расти, узнавать что-то новое. И он подписывался на все, что только можно. И все подписные издания, которые были в Советском Союзе, и большая советская энциклопедия, и классики-современники, — занимали у нас полквартиры.
В семье у нас было семь человек: пятеро детей, двое родителей. Жили мы в трехкомнатной квартире, и вот половину этого пространства занимали книги. Ещё какую-то довольно значимую часть занимал музыкальный инструмент — фортепьяно. Несмотря на небольшие доходы, несмотря на такое простое народное происхождение, у нас всегда переполнен был дом всем, что касалось искусства.
И мне всегда нравилось читать, писать. Иногда даже сама стихи сочиняла, писала прозу.
— То есть, вы изначально росли в обстановке культуры и искусства?
— Да, всё так. Есть же известное выражение: — «Человек кузнец своего счастья», но на самом деле не многие знают, что у этого выражения есть продолжение: «..но важна заготовка». То есть мы, конечно, кузнецы своего счастья, если постараться мы можем многое, но если нет заготовки, если не вложено в нас что-то еще, может быть, даже до нашего рождения, или на самой ранней стадии, то результат будет, естественно, другим. Поэтому, когда в тебя родители вкладываются, это всё равно выстреливает, и потом ты с благодарностью вспоминаешь об этом.
Вот недавно я, например, брала интервью директора «Геликон-оперы» (прим.ред: — Дмитрия Бертмана), это самый весёлый оперный театр Москвы, а может быть России, а может быть мира. Хулиганский, где берут классику и представляют её так, что люди выходят не уставшие, не обременённые этим знанием, а наоборот отдохнувшие, весёлые, с желанием приходить снова и снова.
И я его спрашиваю: «Как вы думаете, детей надо заставлять учиться музыке? Многие же не хотят, плачут и говорят, что им это не нравится. Надо совершать насилие?» Он говорит: «Да, абсолютно. Да, это насилие, но музыкант должен через это пройти. Я не знаю ни одного великого музыканта, который бы играл “Этюды Черня” (азы фортепиано) и рассказывал бы об этом с радостью. Но потом, когда ребёнок с помощью родителей это преодолевает, он оказывается счастливым человеком».
И вообще, если человек говорит, что он не любит классическую музыку, он ее не понимает, я считаю, что это божье наказание. Этот человек обделён. Он не дорос до этого.
— Гуля, а у вас есть любимые музыканты, композиторы, авторы, художники, которые вас вдохновляют, которых вы слушаете, читаете, когда есть свободное время?
— Ну, я бы сказала, что меня вдохновляет вообще всё талантливое, поскольку я уже лет тридцать варюсь в этом культурном бульоне. Например, сегодня утром я услышала, как играет Шопена Даниэль Баренбойм (прим. ред.: — израильский дирижёр и пианист.) Это замечательный человек, профессионал, который руководил в последнее время Ленским и Берлинским оркестрами. Он не только потрясающий музыкант, но ещё и человек, который пытается изменить мир. Он придумал такой проект под названием «Восточный…». Его суть в том, чтобы помирить евреев и арабов. Даниэль создал оркестр из молодых людей, арабского, палестинского и английского происхождения. Ну, то есть, здраво рассуждает, — если люди вместе работают, они влюбляются друг в друга, общаются, дружат, — потом они не захотят убивать друг друга.
А вот, например, вчера вечером, когда мы возвращались из Казани, где снимали великого Владимира Васильева (прим.ред.: — русский артист балета, хореограф, режиссер), и я услышала, как играет Глен Гульд. Глен Гульд — это такой странный человек, который посвятил себя музыке, но ушел на самом пике своей карьеры. Ушел со сцены, со словами: «Я не хочу устраивать шоу, мне это не нужно, мне это неинтересно, я хочу просто заниматься музыкой». И перестал давать концерты.
А Васильев, кстати, поставил в Казани свой вариант «Лебединого озера». Совсем другой. Это ведь канонический балет, который весь мир знает, менять в нём ничего нельзя, казалось бы. Но он придумал свою интерпретацию: добавил пролог, а в финале у него появился любовный треугольник — вечная, актуальная история.
— Да, и в журналистике тоже встречаются особенные истории и люди. Я смотрела ваши последние репортажи — особенно запомнились сюжеты про национальные традиции, превращающиеся в искусство, и про отечественных режиссёрок. А для вас есть какой-то сюжет, который особенно дорог, который вы вспоминаете с теплотой? Может, из недавних, а может и из всех?
— На самом деле, мне каждый раз интересно, каждая новая история захватывает. Но если вспоминать что-то особенное, я всегда рассказываю одну историю своим студентам, когда только начинаю с ними общаться. Я им показываю три сюжета, сделанных на одну и ту же тему. Всё началось с того, что в «Театре Наций» решили поставить рассказы Шукшина.
Я пригласила в студию на интервью режиссёра Алвиса Херманиса из Риги. Это невероятный человек — он до этого поставил Бродского с Барышниковым, и туда, в Ригу, со всего мира приезжали люди посмотреть на этот спектакль. Он же поставил «Горбачёва» с Женей Мироновым и Чулпан Хаматовой — к сожалению, спектакль сейчас не идёт по известным причинам. И вот, когда он приехал в Москву, это было лет пятнадцать-двадцать назад, я спросила у него: «Что вы сейчас планируете ставить? Что у вас в голове?» И он, с такой характерной прибалтийской паузой, ответил: «Я перечитал рассказы Шукшина… и больше ни о чём не могу думать». И в этот момент я поняла, что будет что-то особенное.
Он сказал, что идею предложил Женя Миронов и для Алвиса это стало неожиданностью, но он согласился. Я напросилась с ними в село Сростки — это родина Шукшина. Это был такой метод погружения, который используют режиссёры. Например, Лев Додин, также театральный режиссер, прежде чем ставить Гроссмана «Жизнь и судьба», возил своих актёров в концлагерь, оставлял там на ночь, чтобы они прочувствовали атмосферу. И вот Алвис решил так же: познакомиться с родиной героя, с теми, кого Шукшин описывал — с его односельчанами, с Алтаем.
Мы с оператором поехали вместе с ними — и это было что-то невероятное. Мы снимали, как бабушки и дедушки поют частушки, как они рассказывают о своей жизни, как живут. Юля Пересильд, тогда ещё не думавшая ни о каком космосе, там носила воду, помогала — и всё это было так живо́. Мне кажется, это был 2008 год, можно даже погуглить — когда «Театр Наций» начал ставить Шукшина (прим.ред: да, премьера спектакля «Рассказы Шукшина» в «Театре Наций» состоялась 22 ноября 2008 года.)
Мы сняли очень тёплый, душевный сюжет и показали его в новостях. Обычно в новостях один повод — один выпуск. А тут получилось по-другому: сначала мы показали процесс — как всё начиналось, в Сростках. Потом был второй сюжет — уже про премьеру в Москве. А потом был и третий.
Помню, на съёмках в Сростках была фотограф из Риги — коллега Алвиса. Она придумала очень простую, но невероятно выразительную сценографию — огромные портреты односельчан Шукшина, на весь сценический задник, простые лайфы. Всё. Только это. Но когда я с ней разговаривала, я поняла: надо снять с ней синхрон, как с иностранкой, которая побывала в такой глубинке, показать ее впечатления. Но не просто где попало, а на фоне чего-то настоящего. И я говорю оператору: «Давай встанем пораньше и снимем с ней интервью на фоне рассвета, на фоне алтайских гор и горизонта».
Все немного удивились этой идее — кто будет давать интервью в 6:30 утра? Но мы её уговорили. Моника, сонная, выходит, говорит: «Сейчас, подождите, надо вспомнить русские слова…» Но потом она сказала такую фразу: «Это история не только про Шукшина. Это история про всех нас. Про любовь, про людей — про каждого». И это был очень сильный момент.
А потом, спустя полгода или год, меня пригласили в Вену — на выставку, где классическое искусство выставлялось рядом с современным. И там были российские художники — Макаревич, Елагина — которые рефлексировали на темы любви, одиночества, красоты. Мы приехали туда на три дня, и совершенно случайно я встретила Чулпан Хаматову и Женю Миронова — они приехали с гастролями того самого спектакля по Шукшину. И я говорю: «Давайте снимем ещё один сюжет!» И мы в итоге сделали третий материал — уже в Вене.
Получилось как мини-сериал — три полноценных репортажа на одну и ту же тему. И я до сих пор ими горжусь. У нас тогда была система рейтинга сюжетов в новостях. Лучший сюжет дня, потом недели. И вот каждый из этих трёх сюжетов — был признан лучшим за неделю. Это при том, что были и громкие политические, и экономические материалы, и новости первой величины. А у нас — рассказы Шукшина.
Я думаю, они так сработали, потому что были настоящими. Честными, красивыми, очень тёплыми. И, наверное, ещё потому, что история получилась не в один приём — а с продолжением, с развитием. И сейчас, уже спустя много лет, спектакль всё ещё идёт. Женя, конечно, подустал — одно и то же играть столько лет непросто. Но он держит спектакль на себе. И, наверное, ещё долго будет продолжать.
— Поговорим немного как раз об успехе в нашей профессии. Как вы думаете, за что журналисты собой гордятся? То есть в какой момент приходит это внутреннее…«Да, я журналист, у меня получилось.»
— Я, наверное, не совсем типичный журналист. У меня не было цели стать журналистом. Мне просто нравилось формулировать мысли, писать. Я помню, как однажды ко мне подошла будущая подруга, тогда ещё студентка МГИМО, и спросила: «Как писать так, чтобы получилось?» Я ответила: «Для меня, если удаётся — это как оргазм». Потому что журналистика — это настоящая страсть, это как секс. Если выходит — это буквально физическое удовольствие.
Потом, уже на телевидении, я поняла: можно передавать не только словами, но и визуально. Телевидение — это про картинку. В «Euronews», например, сначала монтируют визуальный ряд, а потом уже подбирают текст.
У меня есть свой подход: я сначала спрашиваю у оператора, где он видит самую выигрышную точку. И уже под неё придумываю стендап. Потому что слова — это несложно. Главное — картинка. Зритель прежде всего смотрит глазами.
Вот, например, был случай: надо было снять сюжет о концерте оркестра народных инструментов имени Некрасова. Балалайки, гармошки, народные песни — казалось бы, не самый востребованный контент. А аудитория «России» — это люди, которые смотрят сериалы, Малахова, Петросяна. Как подать такую тему интересно? А оказалось — потрясающие герои! Девочка из Китая, мировая оперная звезда, музыкант-ровесник оркестра... Я зашла за кулисы, и там всё родилось само собой. Получился стендап в духе BBC — говорю в камеру, поворачиваюсь к оркестру, задаю вопрос. Реакция — смех, живость. Всё сработало.
— Умение найти героя — одна из важнейших вещей в репортаже.
— Да. И ещё — заинтересованность. Если тебе самому человек интересен, он это чувствует. Вот, например, одна героиня — мастер по кокошникам. Она делает их в виде ободков, носить можно каждый день. После сюжета она сказала: «Я никогда себе в кадре не нравилась. А тут мне на себя смотреть приятно, не могу оторваться. Спасибо вам!» И подарила мне один. Хотя я пыталась его купить, он стоил 15 тысяч. Но это о том, что, если ты искренне интересуешься человеком — он раскрывается.
— Гуля, в фильме о вас вы упомянули, что вас больше всего печалит момент, когда приходится затрагивать личную жизнь человека. А как часто вообще в культурной журналистике возникает такая ситуация? И как вы стараетесь сохранять такт и смягчать острые моменты?
— Ну, каких-то особо острых моментов, честно говоря, нет. Потому что я не залезаю, как, пардон, мой коллега Андрей Малахов в чужую жизнь, я не задаю бестактных вопросов. Поэтому каких-то драматичных ситуаций не бывает. Но, поскольку работаешь со знаменитыми людьми, всё равно возникают свои сложности. Во-первых, у них у всех огромное эго, амбиции — колоссальные. Не зря про театр говорят: «террариум единомышленников», где одна змея другой круче.
И вот ты начинаешь работать с человеком с уязвлённым самолюбием, с амбициями через край. Особенно, если это юбилейный сюжет — допустим, к 85-летию. Ну, представьте: сколько раз Владимиру Васильеву задавали одни и те же вопросы — как он начал заниматься балетом, как попал в Большой театр, как танцевал Спартака, известного на весь мир. Сколько раз?! На 75 лет спрашивали, на 80, на 85 — всё одно и то же. Ему уже просто физически неприятно снова это вспоминать. Он раздражается: «Почитайте, я уже сто раз рассказывал». А ты ему объясняешь: «Мы новости. Нам нужно выдать материал сегодня-завтра. Мы не можем взять архив и пустить в эфир. Мы говорим про вас сегодняшнего».
И вот тут начинается конфликт интересов. Потому что ему неприятно говорить одно и то же, а нам нужно дать зрителю живую реакцию, личные эмоции, а не просто справку из Википедии.
Была похожая история с Людмилой Касаткиной (прим.ред.: — советская и российская актриса театра и кино, народная артистка СССР). Мы приехали к ней на съёмку — какой-то тоже не первый юбилей. Ждали её полтора часа. Она задержалась. Приходит такая, знаете, гранд-дама, величественная, и с порога: «Ну что? Опять те же вопросы? Что будем говорить?» Я ей: «Про ваши замечательные роли, фильмы...» — «Опять?!» Тогда я говорю: «Людмила Ивановна, ну давайте поговорим о чемпионате мира по футболу — вот он сегодня заканчивается!» Она посмотрела на меня... и согласилась! Иногда нужно просто чуть-чуть разрядить обстановку.
Вообще, даже стандартные вопросы можно задать нестандартно. Вместо банального «Как вы пришли в балет?» можно начать с личного — придумать историю: «Я недавно смотрела с ребёнком “Спартака”, и он потом минут десять сидел молча, не мог словами передать впечатления». Тогда это сразу становится живым разговором, а не допросом по анкетным данным.
Но всё равно у меня всегда остаётся ощущение, что я мешаю. Люди нервничают перед премьерой, у них свои переживания, а тут ещё мы — с камерами и диктофонами. Особенно неловко, когда коллеги задают не самые уместные вопросы... И ты понимаешь, что, с одной стороны, ты им мешаешь, а с другой — благодаря тебе об этом событии узнают тысячи, миллионы людей. Ты помогаешь их творчеству дойти до зрителя.
И я никогда не обижаюсь, когда звёзды, особенно в возрасте, реагируют нервно. Ну, правда, очень легко по-человечески их понять.
Я вспоминаю одну такую историю — про актёра из «Ликвидации», Сергея Маковецкого. Мы тогда договаривались заранее снять о нём репортаж для фестиваля «Кинотавр». Я специально прилетела в Москву, чтобы встретиться. За три дня до съёмки звоню ему: «Здравствуйте, это Гуля Балтаева, мы договаривались...» — «Да, Гуля, хорошо. Давайте не сегодня. У меня встреча с друзьями. Завтра?» — «Хорошо».
На следующий день звоню — он опять переносит. На третий день звоню снова — он мне: «Вы что, смеётесь? Там ливень!» Я была в шоке. Во-первых, мы — серьёзные СМИ, а не жёлтая пресса. Во-вторых, я специально приехала ради съёмки. В-третьих, завтра эфир! И я стою с трубкой в руках, понимаю, что всё рушится — и у меня в голосе дрогнула нотка. Я не рыдала, конечно, но расстроилась сильно.
И тут он спрашивает: «Гуля, вы плачете?» Я говорю: «Нет-нет, всё нормально». И вдруг он сам: «Через 15 минут встречаемся на берегу». Встретились. Он походил, полежал в шезлонге, попил кофе, почитал книжку — всё прекрасно сняли. Огромное ему за это спасибо! Но вот бывают такие моменты — когда надо просто переждать, набраться терпения... и верить, что всё получится.
— Спасибо большое за ответ. Подскажите, вот, наверное, пара последних вопросов. Гуля, как вы находите темы для своих сюжетов? Как вы их выбираете, ориентируетесь ли на мероприятия или, может быть, всё приходит откуда-то изнутри?
— Во-первых, я всегда с благодарностью вспоминаю Сашу Шаталова — поэта и издателя. Мне кажется, у него было одно из первых частных издательств после распада Советского Союза. Он придумал литературную программу «Графоман» — с иронией, но с уважением к тем, кто пишет, и для себя, и для других. Это была программа о литературе, о книгах. И финал у неё был довольно провокационный: он брал книгу, которую считал неприемлемой — будь то из-за отвратительной полиграфии, ужасного перевода или откровенного пиратства — и демонстративно выбрасывал её в урну. Не ради хайпа — всё было аргументировано. Но для «самой читающей страны» это казалось кощунством.
Когда он позвал меня работать корреспондентом, я шла и думала: «Боже, как это будет скучно — ну, книжку покажешь, с писателем поговоришь, и что дальше?» А он сказал: «Гулька, снимай про что хочешь. Что тебе интересно, что тебя волнует». И это стало ключом.
Например, тогда мы с ним говорили про СПИД — о людях, у которых нет ни денег, ни врачей, и есть единственная больница на Соколиной горе. Болезнь была ещё малоизвестной, и одна из сцен, которую я запомнила — это диалог журналиста с девушкой: «Вы знаете, что такое СПИД?» — «СПИД? Ну, это же скорость по-английски...»
А ещё один из первых моих сюжетов был про композитора, которого знают все — по фильму «Ирония судьбы». Автор музыки — Микаэл Таривердиев. Я наткнулась на его мемуары в журнале «Киносценарии» — он начал их писать на «Кинотавре», но так и не закончил: сердце остановилось. История невероятная. Мальчик — сын врага народа, с армянской мамой бельгийского происхождения, в 16 лет уже сочиняет музыку, поступает в Москву, а свой первый гонорар за оперу тратит... на шляпу. Я нашла его вдову, Веру Таривердиеву, и мы сделали сюжет. Там было всё — музыка, архивы, фотографии, видеоряд.
Так и родился мой подход: если что-то цепляет — делай. Делай, что тебе интересно. Тогда это будет интересно и зрителю. Я об этом говорю и в фильме, который недавно вышел — про себя. Если тебе неинтересно — ничего не выйдет.
Вот, например, книга Михаэля Энде — её перевела Лилиана Лунгина, та самая, чей монолог выходил на «Культуре» и стал книгой. Просто посадили человека, она начала рассказывать про детство, юность, жизнь — и в итоге вышла история страны через судьбу одной женщины. Я встретилась с сыном Лунгиной, Павлом Лунгиным, режиссёром фильмов «Остров», «Царь». Я у него спросила: можно ли переиздать эту книгу и дарить школьникам? Он сказал: «Конечно. Я дам вам авторские права».
То же самое было с книгой мамы Василия Аксёнова (прим.ред — русский писатель, драматург и сценарист, переводчик, педагог). Она сидела в сталинском лагере и написала воспоминания. Я читала и плакала. И тоже подумала: такие книги надо просто дарить. Не каждый узнает о них, не каждый пойдёт искать. А тут — возможность что-то изменить.
Журналистика может перерасти в дело. Вчера, например, мы встретились с молодыми казанскими журналистами, студентами Института культуры. Придумали проект: объединить студентов-журналистов, музейщиков, продюсеров. В мае в Москве будет «Интермузей». Мы хотим отправить лучших ребят в Казань — чтобы они поработали вместе, пожили в общежитии, подружились. Всё — без денег, без министерств. По любви, по интересу.
— Я вами восхищаюсь, вы так вкладываетесь во всё это. У вас столько инициатив — вы в этом живёте.
— Просто мне неинтересно по-другому.
— И это прекрасно. Тогда, напоследок. Помимо фразы «делай, что хочешь» — что бы вы ещё посоветовали молодым журналистам?
— Не бояться. Я недавно познакомила своих второкурсников с ребятами постарше, которые уже на третьем-четвёртом курсе, и попросила: «Подскажите младшим, как найти хорошее место для практики, как вырасти». И одна девочка сказала: «Будьте понаглее, посмелее. Если будете стесняться — ничего не получится». Конечно, надо быть тактичным, деликатным — но не бояться.
Беседовала Кондратьева Ева
— Обучение не вечернее, но заочное, что не принципиально, но просто фактически. И я даже не помню, чтобы было чего-то такого поворотного. Просто мне всегда нравилось читать, узнавать, общаться, слушать.
Вообще я родилась в Самарской области и жила в Ташкенте. Когда была совсем маленькой, мои родные уехали в Узбекистан по работе отца. Папа был инженером, мама работала детской медсестрой. Потом, когда Советский Союз развалился, и все республики решили вспомнить про своё прошлое, поднять самосознание и обратить внимание на титульную нацию, русскоязычным людям пришлось из Узбекистана уезжать.
И мы поехали в Москву, откуда родом были родители моего первого мужа. И с ребёнком втроём оказались в столице. Находясь в декретном отпуске с малышом, я начала много слушать радио. Тогда это всё только-только появилось и было в новинку.
Середина 90-х, когда везде эксперименты были, на радио “Эхо Москвы” начались прямые эфиры, где были дискуссии обо всём на свете. После того, как в СССР было абсолютно фрустрированное, закрытое телевидение и радио, началась абсолютная свобода. И в какой-то момент я увидела в эфире программу, которая называлась «Неполитические новости». И там были только премьеры, только вернисажи, выставки — всё только то, что касалось культурных проектов.
И я подумала: «..неужели так можно?» Без политики, без экономики, только о прекрасном. И мне показалось, что рассказывать, как там рассказывается, я тоже смогу, несмотря на то, что не имею профильного журналистского образования. В основном в этой программе работали студенты: талантливые, хорошие, любопытные. Но студенты еще только начинающие свой путь, и, видимо, это позволило мне понять, что так я тоже могу.
— Получается, с какого канала вы начали?
— Такого канала сейчас нет в эфире. Его уже заменили, переименовали в НТВ. Канал назывался «Российские университеты». И там показывали в основном образовательные, культурные программы.
И на этом канале шли новости, которые сделал продакшен Миши Москалева (прим. ред.: продюсер). Он набрал талантливых ребят, студентов. Я присоединилась к ним и мы могли по три съемки в день провести: что-то снять, бегом смонтировать, выдать в эфир, потом опять поехать на съемку.
Сейчас, когда ты работаешь в новостях, и там одну историю можно “обсасывать” чуть ли не полмесяца, это кажется чем-то невероятным, эти скорости. Но тогда вообще не казалось это чем-то сложным, страшным, странным. Наоборот, все как-то было очень интересно.
— Вот, получается, вы с декретного отпуска сразу в такую гущу культурных событий запрыгнули?
— Да, да. В Москве же всегда есть выбор, куда пойти, что делать.
— А какой вид искусства Вас, как культурного журналиста, цепляет сильнее всего? И почему?
— Ну, вообще любовь ко всему искусству у меня с детства от папы, который, несмотря на то, что был пролетарского происхождения, всегда хотел учиться, образовываться, расти, узнавать что-то новое. И он подписывался на все, что только можно. И все подписные издания, которые были в Советском Союзе, и большая советская энциклопедия, и классики-современники, — занимали у нас полквартиры.
В семье у нас было семь человек: пятеро детей, двое родителей. Жили мы в трехкомнатной квартире, и вот половину этого пространства занимали книги. Ещё какую-то довольно значимую часть занимал музыкальный инструмент — фортепьяно. Несмотря на небольшие доходы, несмотря на такое простое народное происхождение, у нас всегда переполнен был дом всем, что касалось искусства.
И мне всегда нравилось читать, писать. Иногда даже сама стихи сочиняла, писала прозу.
— То есть, вы изначально росли в обстановке культуры и искусства?
— Да, всё так. Есть же известное выражение: — «Человек кузнец своего счастья», но на самом деле не многие знают, что у этого выражения есть продолжение: «..но важна заготовка». То есть мы, конечно, кузнецы своего счастья, если постараться мы можем многое, но если нет заготовки, если не вложено в нас что-то еще, может быть, даже до нашего рождения, или на самой ранней стадии, то результат будет, естественно, другим. Поэтому, когда в тебя родители вкладываются, это всё равно выстреливает, и потом ты с благодарностью вспоминаешь об этом.
Вот недавно я, например, брала интервью директора «Геликон-оперы» (прим.ред: — Дмитрия Бертмана), это самый весёлый оперный театр Москвы, а может быть России, а может быть мира. Хулиганский, где берут классику и представляют её так, что люди выходят не уставшие, не обременённые этим знанием, а наоборот отдохнувшие, весёлые, с желанием приходить снова и снова.
И я его спрашиваю: «Как вы думаете, детей надо заставлять учиться музыке? Многие же не хотят, плачут и говорят, что им это не нравится. Надо совершать насилие?» Он говорит: «Да, абсолютно. Да, это насилие, но музыкант должен через это пройти. Я не знаю ни одного великого музыканта, который бы играл “Этюды Черня” (азы фортепиано) и рассказывал бы об этом с радостью. Но потом, когда ребёнок с помощью родителей это преодолевает, он оказывается счастливым человеком».
И вообще, если человек говорит, что он не любит классическую музыку, он ее не понимает, я считаю, что это божье наказание. Этот человек обделён. Он не дорос до этого.
— Гуля, а у вас есть любимые музыканты, композиторы, авторы, художники, которые вас вдохновляют, которых вы слушаете, читаете, когда есть свободное время?
— Ну, я бы сказала, что меня вдохновляет вообще всё талантливое, поскольку я уже лет тридцать варюсь в этом культурном бульоне. Например, сегодня утром я услышала, как играет Шопена Даниэль Баренбойм (прим. ред.: — израильский дирижёр и пианист.) Это замечательный человек, профессионал, который руководил в последнее время Ленским и Берлинским оркестрами. Он не только потрясающий музыкант, но ещё и человек, который пытается изменить мир. Он придумал такой проект под названием «Восточный…». Его суть в том, чтобы помирить евреев и арабов. Даниэль создал оркестр из молодых людей, арабского, палестинского и английского происхождения. Ну, то есть, здраво рассуждает, — если люди вместе работают, они влюбляются друг в друга, общаются, дружат, — потом они не захотят убивать друг друга.
А вот, например, вчера вечером, когда мы возвращались из Казани, где снимали великого Владимира Васильева (прим.ред.: — русский артист балета, хореограф, режиссер), и я услышала, как играет Глен Гульд. Глен Гульд — это такой странный человек, который посвятил себя музыке, но ушел на самом пике своей карьеры. Ушел со сцены, со словами: «Я не хочу устраивать шоу, мне это не нужно, мне это неинтересно, я хочу просто заниматься музыкой». И перестал давать концерты.
А Васильев, кстати, поставил в Казани свой вариант «Лебединого озера». Совсем другой. Это ведь канонический балет, который весь мир знает, менять в нём ничего нельзя, казалось бы. Но он придумал свою интерпретацию: добавил пролог, а в финале у него появился любовный треугольник — вечная, актуальная история.
— Да, и в журналистике тоже встречаются особенные истории и люди. Я смотрела ваши последние репортажи — особенно запомнились сюжеты про национальные традиции, превращающиеся в искусство, и про отечественных режиссёрок. А для вас есть какой-то сюжет, который особенно дорог, который вы вспоминаете с теплотой? Может, из недавних, а может и из всех?
— На самом деле, мне каждый раз интересно, каждая новая история захватывает. Но если вспоминать что-то особенное, я всегда рассказываю одну историю своим студентам, когда только начинаю с ними общаться. Я им показываю три сюжета, сделанных на одну и ту же тему. Всё началось с того, что в «Театре Наций» решили поставить рассказы Шукшина.
Я пригласила в студию на интервью режиссёра Алвиса Херманиса из Риги. Это невероятный человек — он до этого поставил Бродского с Барышниковым, и туда, в Ригу, со всего мира приезжали люди посмотреть на этот спектакль. Он же поставил «Горбачёва» с Женей Мироновым и Чулпан Хаматовой — к сожалению, спектакль сейчас не идёт по известным причинам. И вот, когда он приехал в Москву, это было лет пятнадцать-двадцать назад, я спросила у него: «Что вы сейчас планируете ставить? Что у вас в голове?» И он, с такой характерной прибалтийской паузой, ответил: «Я перечитал рассказы Шукшина… и больше ни о чём не могу думать». И в этот момент я поняла, что будет что-то особенное.
Он сказал, что идею предложил Женя Миронов и для Алвиса это стало неожиданностью, но он согласился. Я напросилась с ними в село Сростки — это родина Шукшина. Это был такой метод погружения, который используют режиссёры. Например, Лев Додин, также театральный режиссер, прежде чем ставить Гроссмана «Жизнь и судьба», возил своих актёров в концлагерь, оставлял там на ночь, чтобы они прочувствовали атмосферу. И вот Алвис решил так же: познакомиться с родиной героя, с теми, кого Шукшин описывал — с его односельчанами, с Алтаем.
Мы с оператором поехали вместе с ними — и это было что-то невероятное. Мы снимали, как бабушки и дедушки поют частушки, как они рассказывают о своей жизни, как живут. Юля Пересильд, тогда ещё не думавшая ни о каком космосе, там носила воду, помогала — и всё это было так живо́. Мне кажется, это был 2008 год, можно даже погуглить — когда «Театр Наций» начал ставить Шукшина (прим.ред: да, премьера спектакля «Рассказы Шукшина» в «Театре Наций» состоялась 22 ноября 2008 года.)
Мы сняли очень тёплый, душевный сюжет и показали его в новостях. Обычно в новостях один повод — один выпуск. А тут получилось по-другому: сначала мы показали процесс — как всё начиналось, в Сростках. Потом был второй сюжет — уже про премьеру в Москве. А потом был и третий.
Помню, на съёмках в Сростках была фотограф из Риги — коллега Алвиса. Она придумала очень простую, но невероятно выразительную сценографию — огромные портреты односельчан Шукшина, на весь сценический задник, простые лайфы. Всё. Только это. Но когда я с ней разговаривала, я поняла: надо снять с ней синхрон, как с иностранкой, которая побывала в такой глубинке, показать ее впечатления. Но не просто где попало, а на фоне чего-то настоящего. И я говорю оператору: «Давай встанем пораньше и снимем с ней интервью на фоне рассвета, на фоне алтайских гор и горизонта».
Все немного удивились этой идее — кто будет давать интервью в 6:30 утра? Но мы её уговорили. Моника, сонная, выходит, говорит: «Сейчас, подождите, надо вспомнить русские слова…» Но потом она сказала такую фразу: «Это история не только про Шукшина. Это история про всех нас. Про любовь, про людей — про каждого». И это был очень сильный момент.
А потом, спустя полгода или год, меня пригласили в Вену — на выставку, где классическое искусство выставлялось рядом с современным. И там были российские художники — Макаревич, Елагина — которые рефлексировали на темы любви, одиночества, красоты. Мы приехали туда на три дня, и совершенно случайно я встретила Чулпан Хаматову и Женю Миронова — они приехали с гастролями того самого спектакля по Шукшину. И я говорю: «Давайте снимем ещё один сюжет!» И мы в итоге сделали третий материал — уже в Вене.
Получилось как мини-сериал — три полноценных репортажа на одну и ту же тему. И я до сих пор ими горжусь. У нас тогда была система рейтинга сюжетов в новостях. Лучший сюжет дня, потом недели. И вот каждый из этих трёх сюжетов — был признан лучшим за неделю. Это при том, что были и громкие политические, и экономические материалы, и новости первой величины. А у нас — рассказы Шукшина.
Я думаю, они так сработали, потому что были настоящими. Честными, красивыми, очень тёплыми. И, наверное, ещё потому, что история получилась не в один приём — а с продолжением, с развитием. И сейчас, уже спустя много лет, спектакль всё ещё идёт. Женя, конечно, подустал — одно и то же играть столько лет непросто. Но он держит спектакль на себе. И, наверное, ещё долго будет продолжать.
— Поговорим немного как раз об успехе в нашей профессии. Как вы думаете, за что журналисты собой гордятся? То есть в какой момент приходит это внутреннее…«Да, я журналист, у меня получилось.»
— Я, наверное, не совсем типичный журналист. У меня не было цели стать журналистом. Мне просто нравилось формулировать мысли, писать. Я помню, как однажды ко мне подошла будущая подруга, тогда ещё студентка МГИМО, и спросила: «Как писать так, чтобы получилось?» Я ответила: «Для меня, если удаётся — это как оргазм». Потому что журналистика — это настоящая страсть, это как секс. Если выходит — это буквально физическое удовольствие.
Потом, уже на телевидении, я поняла: можно передавать не только словами, но и визуально. Телевидение — это про картинку. В «Euronews», например, сначала монтируют визуальный ряд, а потом уже подбирают текст.
У меня есть свой подход: я сначала спрашиваю у оператора, где он видит самую выигрышную точку. И уже под неё придумываю стендап. Потому что слова — это несложно. Главное — картинка. Зритель прежде всего смотрит глазами.
Вот, например, был случай: надо было снять сюжет о концерте оркестра народных инструментов имени Некрасова. Балалайки, гармошки, народные песни — казалось бы, не самый востребованный контент. А аудитория «России» — это люди, которые смотрят сериалы, Малахова, Петросяна. Как подать такую тему интересно? А оказалось — потрясающие герои! Девочка из Китая, мировая оперная звезда, музыкант-ровесник оркестра... Я зашла за кулисы, и там всё родилось само собой. Получился стендап в духе BBC — говорю в камеру, поворачиваюсь к оркестру, задаю вопрос. Реакция — смех, живость. Всё сработало.
— Умение найти героя — одна из важнейших вещей в репортаже.
— Да. И ещё — заинтересованность. Если тебе самому человек интересен, он это чувствует. Вот, например, одна героиня — мастер по кокошникам. Она делает их в виде ободков, носить можно каждый день. После сюжета она сказала: «Я никогда себе в кадре не нравилась. А тут мне на себя смотреть приятно, не могу оторваться. Спасибо вам!» И подарила мне один. Хотя я пыталась его купить, он стоил 15 тысяч. Но это о том, что, если ты искренне интересуешься человеком — он раскрывается.
— Гуля, в фильме о вас вы упомянули, что вас больше всего печалит момент, когда приходится затрагивать личную жизнь человека. А как часто вообще в культурной журналистике возникает такая ситуация? И как вы стараетесь сохранять такт и смягчать острые моменты?
— Ну, каких-то особо острых моментов, честно говоря, нет. Потому что я не залезаю, как, пардон, мой коллега Андрей Малахов в чужую жизнь, я не задаю бестактных вопросов. Поэтому каких-то драматичных ситуаций не бывает. Но, поскольку работаешь со знаменитыми людьми, всё равно возникают свои сложности. Во-первых, у них у всех огромное эго, амбиции — колоссальные. Не зря про театр говорят: «террариум единомышленников», где одна змея другой круче.
И вот ты начинаешь работать с человеком с уязвлённым самолюбием, с амбициями через край. Особенно, если это юбилейный сюжет — допустим, к 85-летию. Ну, представьте: сколько раз Владимиру Васильеву задавали одни и те же вопросы — как он начал заниматься балетом, как попал в Большой театр, как танцевал Спартака, известного на весь мир. Сколько раз?! На 75 лет спрашивали, на 80, на 85 — всё одно и то же. Ему уже просто физически неприятно снова это вспоминать. Он раздражается: «Почитайте, я уже сто раз рассказывал». А ты ему объясняешь: «Мы новости. Нам нужно выдать материал сегодня-завтра. Мы не можем взять архив и пустить в эфир. Мы говорим про вас сегодняшнего».
И вот тут начинается конфликт интересов. Потому что ему неприятно говорить одно и то же, а нам нужно дать зрителю живую реакцию, личные эмоции, а не просто справку из Википедии.
Была похожая история с Людмилой Касаткиной (прим.ред.: — советская и российская актриса театра и кино, народная артистка СССР). Мы приехали к ней на съёмку — какой-то тоже не первый юбилей. Ждали её полтора часа. Она задержалась. Приходит такая, знаете, гранд-дама, величественная, и с порога: «Ну что? Опять те же вопросы? Что будем говорить?» Я ей: «Про ваши замечательные роли, фильмы...» — «Опять?!» Тогда я говорю: «Людмила Ивановна, ну давайте поговорим о чемпионате мира по футболу — вот он сегодня заканчивается!» Она посмотрела на меня... и согласилась! Иногда нужно просто чуть-чуть разрядить обстановку.
Вообще, даже стандартные вопросы можно задать нестандартно. Вместо банального «Как вы пришли в балет?» можно начать с личного — придумать историю: «Я недавно смотрела с ребёнком “Спартака”, и он потом минут десять сидел молча, не мог словами передать впечатления». Тогда это сразу становится живым разговором, а не допросом по анкетным данным.
Но всё равно у меня всегда остаётся ощущение, что я мешаю. Люди нервничают перед премьерой, у них свои переживания, а тут ещё мы — с камерами и диктофонами. Особенно неловко, когда коллеги задают не самые уместные вопросы... И ты понимаешь, что, с одной стороны, ты им мешаешь, а с другой — благодаря тебе об этом событии узнают тысячи, миллионы людей. Ты помогаешь их творчеству дойти до зрителя.
И я никогда не обижаюсь, когда звёзды, особенно в возрасте, реагируют нервно. Ну, правда, очень легко по-человечески их понять.
Я вспоминаю одну такую историю — про актёра из «Ликвидации», Сергея Маковецкого. Мы тогда договаривались заранее снять о нём репортаж для фестиваля «Кинотавр». Я специально прилетела в Москву, чтобы встретиться. За три дня до съёмки звоню ему: «Здравствуйте, это Гуля Балтаева, мы договаривались...» — «Да, Гуля, хорошо. Давайте не сегодня. У меня встреча с друзьями. Завтра?» — «Хорошо».
На следующий день звоню — он опять переносит. На третий день звоню снова — он мне: «Вы что, смеётесь? Там ливень!» Я была в шоке. Во-первых, мы — серьёзные СМИ, а не жёлтая пресса. Во-вторых, я специально приехала ради съёмки. В-третьих, завтра эфир! И я стою с трубкой в руках, понимаю, что всё рушится — и у меня в голосе дрогнула нотка. Я не рыдала, конечно, но расстроилась сильно.
И тут он спрашивает: «Гуля, вы плачете?» Я говорю: «Нет-нет, всё нормально». И вдруг он сам: «Через 15 минут встречаемся на берегу». Встретились. Он походил, полежал в шезлонге, попил кофе, почитал книжку — всё прекрасно сняли. Огромное ему за это спасибо! Но вот бывают такие моменты — когда надо просто переждать, набраться терпения... и верить, что всё получится.
— Спасибо большое за ответ. Подскажите, вот, наверное, пара последних вопросов. Гуля, как вы находите темы для своих сюжетов? Как вы их выбираете, ориентируетесь ли на мероприятия или, может быть, всё приходит откуда-то изнутри?
— Во-первых, я всегда с благодарностью вспоминаю Сашу Шаталова — поэта и издателя. Мне кажется, у него было одно из первых частных издательств после распада Советского Союза. Он придумал литературную программу «Графоман» — с иронией, но с уважением к тем, кто пишет, и для себя, и для других. Это была программа о литературе, о книгах. И финал у неё был довольно провокационный: он брал книгу, которую считал неприемлемой — будь то из-за отвратительной полиграфии, ужасного перевода или откровенного пиратства — и демонстративно выбрасывал её в урну. Не ради хайпа — всё было аргументировано. Но для «самой читающей страны» это казалось кощунством.
Когда он позвал меня работать корреспондентом, я шла и думала: «Боже, как это будет скучно — ну, книжку покажешь, с писателем поговоришь, и что дальше?» А он сказал: «Гулька, снимай про что хочешь. Что тебе интересно, что тебя волнует». И это стало ключом.
Например, тогда мы с ним говорили про СПИД — о людях, у которых нет ни денег, ни врачей, и есть единственная больница на Соколиной горе. Болезнь была ещё малоизвестной, и одна из сцен, которую я запомнила — это диалог журналиста с девушкой: «Вы знаете, что такое СПИД?» — «СПИД? Ну, это же скорость по-английски...»
А ещё один из первых моих сюжетов был про композитора, которого знают все — по фильму «Ирония судьбы». Автор музыки — Микаэл Таривердиев. Я наткнулась на его мемуары в журнале «Киносценарии» — он начал их писать на «Кинотавре», но так и не закончил: сердце остановилось. История невероятная. Мальчик — сын врага народа, с армянской мамой бельгийского происхождения, в 16 лет уже сочиняет музыку, поступает в Москву, а свой первый гонорар за оперу тратит... на шляпу. Я нашла его вдову, Веру Таривердиеву, и мы сделали сюжет. Там было всё — музыка, архивы, фотографии, видеоряд.
Так и родился мой подход: если что-то цепляет — делай. Делай, что тебе интересно. Тогда это будет интересно и зрителю. Я об этом говорю и в фильме, который недавно вышел — про себя. Если тебе неинтересно — ничего не выйдет.
Вот, например, книга Михаэля Энде — её перевела Лилиана Лунгина, та самая, чей монолог выходил на «Культуре» и стал книгой. Просто посадили человека, она начала рассказывать про детство, юность, жизнь — и в итоге вышла история страны через судьбу одной женщины. Я встретилась с сыном Лунгиной, Павлом Лунгиным, режиссёром фильмов «Остров», «Царь». Я у него спросила: можно ли переиздать эту книгу и дарить школьникам? Он сказал: «Конечно. Я дам вам авторские права».
То же самое было с книгой мамы Василия Аксёнова (прим.ред — русский писатель, драматург и сценарист, переводчик, педагог). Она сидела в сталинском лагере и написала воспоминания. Я читала и плакала. И тоже подумала: такие книги надо просто дарить. Не каждый узнает о них, не каждый пойдёт искать. А тут — возможность что-то изменить.
Журналистика может перерасти в дело. Вчера, например, мы встретились с молодыми казанскими журналистами, студентами Института культуры. Придумали проект: объединить студентов-журналистов, музейщиков, продюсеров. В мае в Москве будет «Интермузей». Мы хотим отправить лучших ребят в Казань — чтобы они поработали вместе, пожили в общежитии, подружились. Всё — без денег, без министерств. По любви, по интересу.
— Я вами восхищаюсь, вы так вкладываетесь во всё это. У вас столько инициатив — вы в этом живёте.
— Просто мне неинтересно по-другому.
— И это прекрасно. Тогда, напоследок. Помимо фразы «делай, что хочешь» — что бы вы ещё посоветовали молодым журналистам?
— Не бояться. Я недавно познакомила своих второкурсников с ребятами постарше, которые уже на третьем-четвёртом курсе, и попросила: «Подскажите младшим, как найти хорошее место для практики, как вырасти». И одна девочка сказала: «Будьте понаглее, посмелее. Если будете стесняться — ничего не получится». Конечно, надо быть тактичным, деликатным — но не бояться.
Беседовала Кондратьева Ева
